— Тулуза.
Гюи молчит.
Симон приподнимается на локте.
— Завтра повешу заложников.
Молчание.
Симон резко поворачивается к брату.
— Почему вы молчите?
Гюи нехотя отзывается:
— Не делайте этого.
В темноте Симон шипит:
— Вы все время, все время перечите мне.
— Потому что вы начали терять рассудок, мессир.
— Вы постоянно теперь ставите мне палки в колеса.
— Особенно сегодня, в Тулузе.
— Я должен был сразу повесить этих лицемеров и взять город с ходу. Тогда вы не лежали бы тут обоссанный.
— Мессир, если вам нужен добрый совет, то вот он. Просите Фалькона. Он уладит дело миром. Просите епископа. Он ведь и сам этого хочет.
— Я устал! — говорит Симон. — Если бы вы знали, как я устал.
— Решите дело миром, — повторяет Гюи.
— Добавьте, что я во всем виноват.
— Не только вы.
Симон сжимает свои большие кулаки.
— Я раздавлю ее. Я раздавлю ее так, что вода из камней потечет.
— Мессир, это ваш город.
Помолчав, Симон осведомляется — раздраженный:
— Так что же я, по-вашему, должен делать?
— Мессир, я очень хочу спать.
Гюи отворачивается от брата и почти мгновенно проваливается в сон.
Спустя короткое время Симон грубо вырывает его из забытья. Прямо над ухом Гюи он громко произносит:
— Знаете ли, брат, почему я до сих пор не велел вздернуть вас за непокорство?
Гюи сонно бормочет, что не знает.
Симон задирает брови, резко обозначив морщины на лбу. Даже в темноте — неполной, ибо край неба в окне озарен лагерными кострами — видно загорелое лицо Гюи: темное пятно на белом покрывале.
— Только потому, — сердясь, говорит Симон (ему безразлично, слышит ли его брат), — что на этом свете у меня только два искренних друга: вы и Алиса.
* * *
Два дня метался Фалькон между разъяренным Симоном и оскорбленной Тулузой. Пытался одолеть пролитую ими кровь.
Осунувшийся, бледный, переходил из дома в дом, везде получая одни только попреки.
А ему нужно было, чтобы его выслушали, вот и ходил, как нищий за подаянием.
Тулуза Фалькона не любила, но — дивилась. Всегда найдет, чем занять эту капризную, совсем не благочестивую красавицу. А ведь с виду и не скажешь, чтобы изобретателен был и находчив: обличьем скучноват, хоть и хорош собой.
В молодые годы баловался Фалькон трубадурским искусством и даже преуспевал в сочинительстве, но после что-то такое случилось с ним, забросил лютню и веселое вежество и подался в монахи.
Сперва, как сделался епископом, Тулуза аж привзвизгнула: епископ-трубадур!..
А Фалькон тогда еле концы с концами сводил, церковь была разорена, католиков перечесть — хватало пальцев на руках у него да у дьякона; прочие же исповедовали катарскую веру, либо не исповедовали никакой.
Однако даме Тулузе, на насмешки скорой, не позволил Фалькон сделать из себя посмешища. Вместо того взялся за нелегкий труд в католичество эту даму обращать. Она вся извертелась, то одного острослова на Фалькона напустит, то другого. Тут и убедилась, что у епископа немало острых ножичков в рукавах прячется.
Попривыкла к нему. Полюбила даже. Но потом пришел в Тулузу граф Монфор, и Фалькон открыто принял сторону франков.
Монфора дама Тулуза своему епископу так и не простила.
А он продолжал ходить от двери к двери и стучать, прося милости.
За спиной у Фалькона собор Сен-Сернен, перед носом тяжелая дверь. Дом богатый, два окна на площадь. С двери на епископа поглядывает, ухмыляясь, медная шутовская морда с кольцом в зубах.
А за дверью, в господских покоях над лестницей сидят за кружечкой доброго вина два старых приятеля, два состоятельных торговца — Гуго Дежан, хозяин дома, и сосед его Белангье. Оба давние друзья и обожатели графа Раймона. Не раз сиживал веселый старый граф с ними за одним столом.
Разговаривают.
Уж конечно, епископа своего бранят на все корки.
— Нарочно все подстроил, дьявольское отродье.
— Разумеется, нарочно.
— Надо было догадаться! «Пусть, мол, самые знатные идут на поклон к Монфору»!..
— «Смягчить его сердце»! Вы можете себе представить, чтобы у Монфора вдруг смягчилось сердце?
— У Монфора вообще нет сердца.
— Слишком уж хитер Фалькон. Явился будто бы с миром, а сам с собою свиту протащил. Чтобы истреблять потом народ…
— Хорош пастырь: собрал овечек и погнал их в пасть волку…
Много нелестного о епископе высказали; после утомились.
— Я ведь его еще в Марсалье знал, — сказал Белангье задумчиво. — Я держал там лавку… Вел дела с его отцом, с мессеном Альфонсо.
— Почтеннейшая личность, — вставил Дежан. Он тоже знавал мессена Альфонсо.
— Слишком поглотили его торговые заботы. За сыном-то недоглядел.
— Да, — подхватил Дежан, — случается такое, чтобы у добрых родителей вырастали дурные дети.
Они пили вино и жевали хрустящие хлебцы. Они во всем были согласны друг с другом. И только на душе сладковато и тревожно ныло ожидание.
Белангье засмеялся.
— А знаете ли, друг мой, какую историю я слышал о ханжестве Фалькона?
О Фальконе рассказывали множество историй, одна другой забавнее.
— В прежние времена, — начал Белангье, — когда Фалькон еще не подался в монахи, сочинял он, как вам известно, песенки. Так, дрянь песенки. Но затем раскаялся и художество трубадурское из сердца изверг.
Дежан слушал, заранее улыбаясь.
— И стоит теперь кому-нибудь спеть прежнюю фальконову безделку, как он немедленно карает сам себя и в тот день не ест ничего, кроме хлеба, и пьет только воду.
Оба засмеялись. Потом Дежан сказал:
— Вот бы заставить его поголодать.
— Это легко устроить, — молвил Белангье. — Всегда сыщутся доброхоты сообщить стишки желающим.
— А мелодия?
Белангье засмеялся.
— Ничего, сосед, проорем без мелодии; от этого хуже не сделаются.
И достал клочок, где поверх плохо затертых цифр — локти ткани, помноженные на солиды, — были накарябаны стихи.
— Откуда у вас? — спросил Дежан.
— Говорю вам, доброхоты сообщили. Весь город знает, что сейчас Фалькон…
Тут служанка поднялась наверх, к господам, и испуганно доложила:
— Там Фалькон.
Дежан развернулся к ней всем корпусом.
— Ты ему не открыла?
— Нет, мессен, — ответила служанка.
Дежан встал и направился к входной двери. Белангье, чуя потеху, пошел за ним следом.
Дверной молоток застучал снова. Дежан подобрался к окошечку в двери и громко спросил:
— Кого там черти принесли?
Грозно спросил, даже брови нахмурил, хотя из-за двери этого видно не было.
— Епископа Фалькона, — необидчиво отозвались с площади.
— Так скажи им, пусть унесут обратно.
Белангье тихонько засмеялся.
— Отворите мне, — попросил Фалькон. — Я хочу поговорить с вами.
— Вот еще! — выкрикнул Белангье. — Отворить вам! Ведь вы только прикидываетесь кроткой овечкой, а на самом деле вы — епископ дьяволов.
И ликующий взгляд на Дежана бросил: как?.. Дежан закивал, давясь безмолвным смехом.
— Это правда, — грустно согласился Фалькон. — Ведь вы дьяволы, мессены, а я — ваш епископ.
Дежан с Белангье переглянулись. Пора! Белангье извлек свой клочок со стихами, оба почтенных торговца сблизили над ним головы и дружно заорали:
— Был слишком нежен с вами я,
Вы отвернулись от меня,
И друга верного гоня…
За дверью было тихо.
— Ушел? — шепотом спросил Дежан.
Белангье пожал плечами. Дежан резко распахнул дверь. Фалькон стоял на пороге. Дежан столкнулся с ним лицом к лицу.
— Благодарю вас, — молвил ему Фалькон.
Дежан растерялся.
— За что?
