— Надолго? — спросил Краон.
— На два дня.
Краон повернулся к Монфору и сказал высокомерно:
— Знать бы заранее, какие дела здесь творятся. Не стал бы слушать вашу супругу. Ноги бы моей здесь не было! А вы, мессир де Монфор, оставайтесь ковать свою погибель, коли вам охота.
Симон только и сказал ему:
— Прошу вас, мессир, подчинитесь легату.
И ушел Краон в бешенстве.
А легат, проводив его глазами, начал Симона грызть.
— Вы теряете уважение воинов Христовых. Скоро вы не сможете удерживать их в руках. Вы нерешительны, вы стали слабы…
Симон сжал губы, чтобы не отвечать.
Кардинал Бертран сощурил глаза — за долгую зиму успел возненавидеть Симона — и добавил едко:
— Должно быть, старость притупила ваш воинский дар, а неудачи и грехи лишили рассудка…
Симон склонил голову и тихо спросил легата:
— Святой отец, могу я нижайше молить вас об одной милости?
— Просите, — отозвался легат, немного удивленный.
Он не ожидал от Монфора такого смирения.
— Уйдите, — еле слышно проговорил Симон. — Ради всего святого, уйдите отсюда!
* * *
— Давай!..
Под крики, рвущиеся из натруженной утробы, под резкие сигналы свистков, тянут башню за кожаные ремни. Будто гребцы на галере: взяли! взяли!..
Тяжелые колеса катков, сделанные из цельного спила, начинают оборачиваться.
— Давай!.. Давай!..
Долго, натужно влечется башня под стены Тулузы. Вот она выплывает из-за Нарбоннского замка — смертоносное чудище, одних устрашая, других радуя.
Сбоку от тянущих башню идут солдаты с высокими щитами, прикрывают от стрел и камней.
А Тулуза, едва только завидев Киску, тотчас же признала в ней свою близкую погибель и начала обстреливать сразу с двух сторон: от Саленских ворот и от ворот Монтолье.
По разумному приказанию Симона, Киску обливают водой из бочки. Бочку поднимают на самый верх осадной башни с помощью блоков и веревок. Деревянная Киска должна быть все время влажной, чтобы ее непросто было поджечь. По такой жаре приходится таскать бочки несколько раз в день.
* * *
Долго не приступали к вечерней трапезе — ждали графа Симона; тот все не шел. Только Краон потребовал хлеба и воды и вкушал, на легата не глядя, с видом горделивым, будто невесть какое яство.
Амори сказал, наконец, что за отцом надо бы послать.
— Я пойду, — молвил епископ Фалькон. И легко поднялся из-за стола, не позволив себе возразить.
Фалькон знал, где искать Монфора, и не хотел, чтобы тому помешали.
Монфор был у могилы обоих Гюи, брата и сына, на маленьком кладбище под стеной часовни. Стоял на коленях, выпрямив спину и вытянув перед собой сложенные ладонь к ладони руки.
Фалькон замер, боясь разрушить его уединение.
Симон молился вслух, в самозабвении, как это часто с ним случалось, когда переставал заботиться о том, звучат ли слова в голос или же гремят в одной только душе.
Закатное солнце обливало Симона расплавленным золотом. На стене часовни застыла в неподвижности его тень, темный, увеличенный профиль с крупным носом и тяжелым подбородком.
Он произносил слова уверенно, и Фалькон понял, что он делает это не впервые. Почти не дыша, епископ слушал.
Симон просил о смерти. И как же он расписывал ее перед Богом, как упрашивал, какой милой представлял ее в своих мольбах. Чаял найти в ней покой и долгожданный мир, полнилась она тишиной. Той тишиной, в которой так слышен шелест лепестков Вселенной.
И тосковала душа Симона по этой тишине. Глотнуть бы ее, исцеляя раны, — а там суди меня судом Своим, Господи!
Симон замолчал. Опустил руки и совсем другим тоном спросил (а головы так и не повернул — на спине у него глаза, что ли?):
— Подслушиваете, святой отец?
— Да, — сказал Фалькон.
Симон встал, приблизился к епископу — высокий, в наступающих сумерках страшноватый.
— Зачем? — спросил он Фалькона.
— Собственно, я пришел звать вас к трапезе. Все уже собрались.
— А, — отозвался Симон. И замолчал. Но с места не тронулся.
Тогда епископ Фалькон сказал ему бесстрашно:
— А вы, оказывается, малодушны, мессен де Монфор.
— Зачем? — спросил он Фалькона.
— Собственно, я пришел звать вас к трапезе. Все уже собрались.
— А, — отозвался Симон. И замолчал. Но с места не тронулся.
Тогда епископ Фалькон сказал ему бесстрашно:
— А вы, оказывается, малодушны, мессен де Монфор.
Симон скрипнул зубами. Фалькон взял его за руку.
— Идемте же, вас ждут.
Но сдвинуть Монфора с места ему не удалось. Симон стоял неподвижно. И безмолвствовал. Наконец он заговорил:
— Скажите одно, святой отец: почему наша кровь не дает всходов?
— Почему вы так решили?
— А что, разве это не так? — в упор спросил Монфор.
Фалькон откликнулся:
— На все воля Божья.
— Господь не благословил мои труды, — упрямо повторил Монфор. — Все было напрасно. Кардинал прав: я становлюсь старым…
— Кардинал вовсе так не считает. Просто он хочет таким образом подхлестнуть вашу решимость.
— Меня не нужно подхлестывать! — зарычал Симон. — Я не вьючный верблюд, чтобы меня…
— А вы гордец, — заметил Фалькон.
Помолчав, Симон отозвался, уже спокойнее:
— Конечно.
— И притом малодушны.
Неожиданно Симон проговорил:
— Дыхание мое ослабело, дни мои угасают; гробы предо мною…
Он все еще держал епископа за руку и сейчас больно смял его пальцы. Фалькон поморщился.
— Простите, — опомнившись, пробормотал Симон.
Епископ Тулузский улыбнулся, потирая руку.
— Вы помните, малодушный гордец, чье имя носите?
— Симона Петра…
Фалькон пропел вполголоса:
— Tu es Petrus, et super hanc petram aedificabo Ecclesiam meam… [1]
— «Камень», — задумчиво повторил граф Монфор. — Я — Симон, я — Петр, я — камень, положенный в основание…
Фалькон внимательно смотрел на него снизу вверх ясными светлыми глазами.
— Но я ведь не камень, — совсем тихим голосом добавил Симон. — Я человек, мессир. Я человек, и мне бывает больно…
* * *
О симоновой слабости знает только Фалькон. Наутро Симон опять огрызается в ответ на попреки вечно раздраженного легата, он снова орет на рыцарей, которые грозятся уйти, если граф не заплатит. И на Тулузу обрушивается первый залп из мощных катапульт Киски.
* * *
Кому Киска, а кому геморрой в задницу.
Строптивая дама Тулуза не желает Монфора. Не желает и все тут! Этот франк ей противен. От его домогательств ее с души воротит.
А быть осажденной — особенный образ жизни, и ей это даже начинает нравиться. Потому что не одолеет граф Симон даму Тулузу. Не по зубам орешек.
Не только воины — даже простолюдины, даже женщины бьются теперь с клятыми франками.
У ворот Монтолье помогают они управляться с катапультой.
Сейчас одна беда у Тулузы, одна цель — монфорова осадная башня. На нее направлены сейчас все силы.
* * *
25 июня
Рассвет едва занялся. Но уже и в этот ранний час грозило прохладное утро превратиться вскоре в испепеляющий полдень — вечный полдень Тулузы, который почти сразу сменяется ночью.
В часовне Нарбоннского замка шла ранняя месса. Слушали женщины, младшие дети, а из рыцарей — сам граф Симон, сенешаль Жервэ и пятьдесят человек лучших бойцов, которых Симон держал в замке, всегда под рукой. В маленькой часовенке все не помещались, потому многие оставались у входа, слушая из-за раскрытой двери.
Остальные крестоносцы оставались в лагере за стенами, либо у Киски, под прикрытием высоких, обтянутых кожей и облитых водой щитов, за какими обычно сберегаются лучники.
