Ладонь Оливьера покоится теперь на голове Гастона. Сильные, красивые руки у Оливьера. Белые пальцы зарываются в густые темные кудри умирающего. Прикрыв глаза, Оливьер начинает говорить — еле заметно покачиваясь из стороны в сторону, растягивая, выпевая слова:
— В начале было Слово. И был человек по имени Иоанн…
Я буду вдовой, думает Петронилла.
Синева Небесного Иерусалима горит в молодых, вечных глазах Оливьера. Петронилла слушает, не понимая ни слова. Синева смыкается над ее головой, утопив, поглотив. Когда эта утопленность становится невыносимой, Оливьер резко обрывает чтение. От неожиданности все вздрагивают: точно убаюканного ударили.
— Брат! — страстно спрашивает Гастона Оливьер (а пальцы совершенного зашевелились на голове умирающего, сжимая его влажные пряди). — Брат! Тверда ли твоя решимость?
Еле слышно отвечает Гастон:
— Да.
И, кашлянув, громче:
— Да.
— Искал ли ты спасение в католической церкви?
— Да.
— Но то было прежде, не так ли?
— Да.
— Знаешь ли ты, что прежде ты заблуждался?
— Да.
— Готов ли ты терпеть за истинную веру?
— Да.
— До последнего часа?
— Да, — говорит Гастон. И снова его одолевает кашель.
Оливьер замолкает. Ждет. Эн Гастон хрипло, трудно дышит, пытаясь справиться с кашлем. Наконец он просит:
— Благослови же меня, брат.
— Господь наш Иисус Христос да благословит тебя, брат, — отзывается Оливьер. У Петрониллы вдруг перехватывает горло.
У Петрониллы вдруг перехватывает горло. Этот ласковый, низкий, братский голос исторгает у нее слезы.
Гастон, блестя глазами, неотрывно смотрит на Оливьера, будто бы тот мог избавить его от страха и смертной муки, — как голодное дитя на мать с ломтем хлеба в руке.
А Оливьер продолжает вопрошание.
— Обещаешь ли ты служить Богу и Его Писанию?
— Обещаю, брат, — шепчет Гастон. У него лязгают зубы, его трясет в ознобе.
— Не давать клятв?
— Обещаю.
— Не прикасаться к женщине?
— Да.
— Не спать без одежды?
— Да.
— Не убивать живого — ни человека, ни дикое животное, ни птицу, ни домашнюю скотину, — ибо кровь неугодна Господу, пусть даже пролитая за святое дело?
— Я не буду… убивать, — с трудом выговаривает Гастон.
— Обещаешь ли ты не есть ни мяса, ни молока, ни яиц?
— Да.
— Соблюдать четыре сорокадневных поста в году?
— Да.
— Не совершать ничего без молитвенного обращения к Господу?
— Да.
— Ничего не делать без спутников из числа твоих братьев?
— Да.
— Обещаешь ли ты жить только для Господа и истинной веры?
— Обещаю, — говорит умирающий.
Оливьер протягивает ему свою книгу, с которой, видимо, не расстается. Гастон приникает к ней губами.
— Обещаешь ли ты, брат, никогда не отрекаться от нашей веры?
— Да.
— Даже и в руках палачей?
— Да.
И Гастон бессильно падает назад, на покрывала.
Оливьер кладет книгу ему на грудь, как на жертвенник, и скрещенными ладонями накрывает его голову.
— Слава Отцу и Сыну и Святому Духу! — возглашает Оливьер. Умирающий вздрагивает под его руками. — Дух Святой, Утешитель, приди, низойди на брата нашего!
— Истинно, — отзывается один из совершенных.
Второй подхватывает:
— Дух Святой, Утешитель, приди, низойди на брата нашего!
Первый вновь произносит:
— Истинно.
— Славим Отца и Сына и Святого Духа! — восклицает Оливьер.
Гастон вжимается в свои покрывала. Оливьер освобождает, наконец, его голову от тяжести своих рук и забирает с его груди покров и книгу. Гастон вздыхает свободнее.
— Отец наш, сущий на небе, — начинает петь Оливьер. Гастон вторит ему. Он знает эту молитву. Петронилла тоже теперь знает ее. Вместе с совершенными (их уже не трое, а четверо) она просит доброго Бога об избавлении от власти зла — творца всякой плоти, и о хлебе сверхсущном, который есть слова Жизни.
Когда последнее «истинно» смолкло, Оливьер склоняется к Гастону. Гастон приподнимается ему навстречу, вытянув губы трубочкой, и Оливьер подставляет под этот поцелуй свой утонувший в бороде рот. После, выпрямившись, передает поцелуй стоящему рядом; тот — своему сотоварищу, а третий из совершенных, поскольку рядом с ним оказалась Петронилла, лишь касается ее плеча книгой.
Петронилла передает поцелуй той унылой девке, что караулила гастонову смерть, просиживая у господской постели, — и так дальше, от одного к другому, пока поцелуйный круг не замкнулся.
— Брат, — говорит Оливьер Гастону, — живи отныне в чистоте и храни свое обещание, ибо в этом — залог твоего грядущего спасения.
— Да благословит тебя Бог, брат, — отзывается эн Гастон. — Я буду жить в чистоте, как обещал…
На рассвете он скончался.
* * *
Перед уходом Оливьер благословил впрок несколько больших коробов с хлебом, чтобы оставшимся было что вкушать в минуты, когда потребуется утешение.
— А утешение будет вам насущно необходимо, — сказал Оливьер графине Бигоррской. — Ибо утекли времена лазурные и проницаемые для света и настали времена железные и проницаемые для тьмы.
Гастон остывал в опочивальне. Беседа между совершенным и вдовой Гастона происходила во дворе, куда прислуга нарочно притащила короба. Окруженный хлебами, овеваемый сильным, уже весенним ветром, Оливьер вещал:
— Вкушайте хлебы Жизни во всякое время, ибо сказано: «Я есмь хлеб Жизни». Ешьте этот хлеб в ознаменование нашего братства и единства истинной Церкви.
Младший из его спутников спросил почтительно:
— Отец, в прежней своей жизни я слышал, как учили католики о том, что освященный хлеб есть тело Христово.
— Сын, — отвечал Оливьер, — они лгали. Ибо сказано: «Дух животворит; плоть не пользует нимало». Хлеб освященный не может преобразоваться в плоть Иисуса, ибо плоти Иисус не имел. Нелепице и лжи учили католики. Подумай, сын. Хлеб и вино суть грубая земная материя.
— Истинно, — сказал совершенный, склоняя голову и вновь поднимая ее.
— Кто есть отец грубой земной материи?
— Я не хочу поименовывать его.
— Назови! — сурово велел Оливьер.
Потупясь, младший из совершенных вымолвил:
— Дьявол.
— Как же творения дьявола могут пресуществляться в кровь и плоть одного из ангелов?
Совершенный молчал.
— Сын! Нелепице и лжи учили католики!
Смиренно пав на колени, совершенный склонился перед Оливьером и замер. Помолчав немного, Оливьер позволил:
— Встань.
И, не простившись ни с кем, как бы прогневанный, Оливьер переступил через короба и направился к воротам.
* * *
И вот эн Гастон, умиротворенный, одеревеневший, чисто прибранный, со втянутыми внутрь щеками и носом как клюв, шествует на плечах слуг из опочивальни в семейную усыпальницу. Его провожают жена и домочадцы, а также три дюжины сержантов и двое соседей, прибывших ради такого случая, благо добираться недалеко. Каноник Гуг хотел было явиться тоже, но Петронилла наказала слугам преградить ему пути.
— Не собаку хороните! — бессильно кричал каноник, грозя кулаком.
Безносый псарь пялился на него с широкой ухмылкой.
— Собаку хоронить — вас позовем. — И ловко попал канонику по голове тяжелой кожаной рукавицей. — Сперва тонзуру бы побрили, а то Святому Духу и приземлиться-то некуда.
Пока велись эти бессвязные разговоры, эн Гастон проплыл по воздуху на носилках к месту своего упокоения.
— Сперва тонзуру бы побрили, а то Святому Духу и приземлиться-то некуда.
Пока велись эти бессвязные разговоры, эн Гастон проплыл по воздуху на носилках к месту своего упокоения. Сняли одну из плит в полу и уложили в подземную клеть покрывала и подголовье, а после, на длинных полотенцах, спустили туда же негнущегося Гастона. У Петрониллы в руках свеча. Горячий воск стекает на деревянное кольцо, надетое у основания. Склонившись над смертной пропастью, в последний раз глядит на своего мужа. Один глаз у Гастона приоткрыт, тонкие губы чуть искривлены.
