На левой, протянутой сыну, — красное пятно: закусила, когда увидела со стены долгожданную конницу. Ибо в тот миг боялась дама Алиса разрыдаться. Не хотелось ей выходить навстречу радости с заплаканным лицом.
И старший Гюи просит простить им неудачу.
Так говорит дама Алиса дорогим родичам своим:
— Не к лицу нам печаль, раз мы снова вместе. Мы будем ждать Симона.
А у сенешаля Жервэ будто тяжелый камень с плеч свалился.
* * *
Всю дорогу от Крёста гнал Симон немилосердно, но не забывал при том смеяться и шутить, чтобы ни у кого не возникло подозрений.
И веселились бывшие с Симоном рыцари, ибо умел граф Симон ввернуть такое забавное словцо, что не один день после вспоминалось. Как оживет в груди, иной раз совсем некстати, так и трясешься со смеху.
Спешку свою объяснял Симон нетерпением, а вечерами иного разговора и не вел, кроме как о женщинах. Да и что тут требовалось особенного объяснять? Кто не знает симонова обыкновения носиться из края в край, так что человеческому глазу и не уследить.
И зачем рассуждать лишнее, коли мятеж потушен и Рона перестала бурлить, а дамы, тоскуя, зовут назад, в Тулузу — насладиться отдыхом, пирами, охотой, объятием белых их рук?..
Анисант из Альби держался от Симона подальше и старался не попадаться ему на глаза. Тяжким комом сырой глины ворочалась у него в животе правда, не давала и губ в улыбке раздвинуть. Но Симона Анисант боялся и потому продолжал хранить мертвое молчание о том, что знал. Угрюмство свое перед другими отговаривал раной.
А Симон, стервец, нет-нет да поймает его глазами.
А Симон, стервец, нет-нет да поймает его глазами. Поймает и ухмыльнется. Но зря не мучил — с разговорами не подходил. Только раз, переходя неглубокую речку, оказались они с Анисантом рядом. И вдруг засмеялся Симон.
Не удержался тогда посланец Алисы.
— Дивлюсь на умелое лицемерие ваше, мессен.
— Дивись, — фыркнул Симон. — На меня многие дивятся, не ты один.
— Ведь на вас теперь никто и не смотрит, а вы все веселость из себя давите.
Симон искоса на Анисанта поглядел. Видел, что нешуточно зол на него этот рыцарь, и еще позлить его захотел.
— Да ведь мне и вправду смешно.
— Чему же вы веселитесь? — спросил Анисант.
— Уж ты-то, сотник, хорошо знаешь, чему. Скоро скажу им правду, то-то веселье настанет…
— Где?
— В Базьеже. Оттуда до Тулузы меньше двадцати верст.
Анисант угрюмо сказал:
— Разорвут они вас на части, мессен.
А Симон уперся кулаком о бедро и, открыв в улыбке широкие зубы, ответил:
— Вот уж нет, сотник. Поверь.
В Базьеже, оповещенный заранее вестником, ждал их брат Симона — Гюи. Стоял верховым, неподвижный. По левую руку от него — молодой бигоррский граф, за спиной — двадцать всадников с копьями.
Симоново войско остановилось. И выехал Симон вперед, навстречу брату и сыну. Сделал знак Амори и легату следовать за собой; прочим же показал оставаться пока на месте, чтобы не учинилось беспорядка.
На самом деле хотел положить расстояние между собой и обманутыми рыцарями, ибо была доля истины в том, что говорил Анисант.
Еще один человек присоединился к Симону, без спроса — Анисант из Альби. Из-за обмана смертным страхом боялся он оставаться один среди франков.
Отъехав на десять шагов, повернулся вдруг Симон лицом к своим рыцарям и проговорил громким голосом (а сам ладонью меча касается):
— Мессиры! Как придет время, судите меня таким судом, каким пожелаете, а сейчас узнайте: я вас обманул. Старый Раймон возвратился из Арагона и отнял у меня Тулузу. Я привел вас в бой.
Поначалу царило молчание. Ничем иным не могли ответить гордые бароны на такое признание. А Симон глядел на них, застыв в каменной ухмылке. Как, легки ли вам симоновы шутки и по спине ли их тяжесть?
И вот — взорвались.
Закричали все разом, к Симону хлынув и Симона обступив:
— Лжец!..
— Позор!..
— Как вы посмели!..
— Трус!
— Что? — спросил тут Симон.
Да не на труса напал. Прямо в лицо закричал Симону конник:
— Вы трус, мессир!
Видел Симон, что конник этот простого звания и родом не из Иль-де-Франса, а откуда-то из Прованса. И вынул меч из ножен, чтобы зарубить его перед всеми, ибо такие пожары лучше всего кровью гасить.
Но легат Бертран удержал Симона.
— Именем Господа нашего! — закричал кардинал. Рукавами взмахнул. — Во имя Иисуса Христа, замолчите же!
Симон на конника дерзкого холодно глядел, а конник глаз перед Симоном не опускал — злобой исходил и обидой.
И все больше нравился он Симону, сам о том не подозревая.
А когда все смолкли, наконец, так сказал легат, Симона удивив безмерно:
— Это я присоветовал графу Симону утаить от вас правду, бывшую в письме дамы Алисы. Никто не знал о том, что произошло в Тулузе. Даже Амори де Монфор. Посланца Симон вынудил молчать. Все это было сделано по моему указанию. Это я обманул вас. Вот как рассуждал я тогда: пусть малый грех поможет одолеть грех великий. Малый грех — моя ложь; пусть ляжет мне на душу и отягчит ее невеликой тягостью. Великий же грех — ересь, которую мы пришли побороть…
После этих слов еще некоторое время кричали и беспокоились. Чутко выждав — ни больше ни меньше, чем следовало, — гаркнул Симон во всю глотку:
— Мессиры! Мой брат Гюи де Монфор говорит: возьмем Тулузу, пока она не оделась еще стенами и не ждет нападения.
Гюи подался вперед и заговорил. Его встретили внимательно, едва ли не с приязнью. Красивый голос Гюи хорошо был слышен по всему войску. И ветер помогал, подхватывая слова симонова брата: одно удовольствие носить такой голос, звучный, почти певческий.
Тулуза, говорил Гюи, город большой, многолюдный. И богата она, так что припасов там скопилось множество. А если иссякает хлеб или мясо, то всегда находит Тулуза дорогу к другим городам и деревням. И потому затевать осаду — верный способ нажить себе беды на десять лет.
Не лучше ли сразу, не дав себе даже роздыху, пойти на штурм, чтобы потом зато наслаждаться в Тулузе покоем, сколько пожелается?
— Я пытался взять ее, — сказал Гюи, — но не сумел, ибо был малочислен и слаб. У меня заготовлены лестницы и веревки для штурма, а теперь, когда вы здесь, мессиры, то появилась и сила.
Пока Гюи говорил, и бароны и рыцари слушали его, Симон, наклонившись, поцеловал легату руку и молвил тихо:
— Благодарю.
И сразу отвернулся, приняв высокомерный вид.
* * *
Вот кусачие веревки обвивают верхние колья палисада, и лестницы с треском падают на валы, выступая верхними концами выше заграждения. По всему периметру, от старицы Гаронны до собора Сен-Этьен, поднимаются и лезут по веревкам, лестницам, в бреши разъяренные франки. Многих еще гложет досада на Симона и спешат они сорвать зло на Тулузе.
Перебив всех, кто сторожил Саленские ворота, раскрыли путь конникам, и Симон во главе отряда ворвался на улицы, огласив их стуком копыт и ревом роговых труб. И гремело, отлетая от испуганных стен:
— Монфор! Монфор!
Но повсюду встречали франков арбалетчики и со всех сторон летели короткие тяжелые стрелы, пробивающие с такого близкого расстояния добрую кольчугу.
Рожьер де Коминж наказал не принимать с франками ближнего боя — издалека их убивать. Особенно же надлежало беречься Симона и его брата.
Из окон и с крыш на нападающих то и дело выворачивали корзину камней, благо этого добра в Тулузе заготовили много.
