Графство Фуа временно отходит во власть Римской Церкви, покуда не будет решено, что с ним надлежит делать.
Бывшему же графу Тулузскому Раймону назначается ежегодное содержание в четыреста серебряных марок, а супруге его Элеоноре Арагонской — в сто пятьдесят, дабы могли они вести жизнь, достойную павшего их величия…
* * *
— Что-о? Симон де Монфор — герцог Нарбоннский и граф Тулузский? — кричал Раймон (а толпа на пристани умножалась с каждой минутой: граф вернулся, наш граф вернулся!)
— Кто же это сделал его графом Тулузским? Ах, Филипп-Август? Ах, король Франции? Сюзерен наш? — Хохот. — Ох, попадись он мне голой задницей на злое жало!..
И — хвать себя между ног!
Толпа взвыла от восторга.
— А Львиное Сердце, граф Риго, этого сюзерена!.. — припоминал во всеуслышанье Раймон сплетни тридцатилетней давности.
Многие из собравшихся слышали о подобном впервые, однако ж радостно орали:
— Было, было!
— А мы-то чем хуже? — смеялся, выплевывая слова, Раймон.
— Ничем мы не хуже! — хохотала и орала толпа. — Всем ты лучше, Раймон!
— Симон — граф Тулузский! — веселился, ярясь, Раймон. — В дерьмо такого графа!
— Ты! Ты! Ты — граф Тулузский! Единственный! Наш! — голосила марсальская пристань.
Раймон поднял коня на дыбы, покрасовался. Мокрые волосы хлестнули графа по лицу.
— Тулуза! — закричал он, срывая голос. — Тулуза! Тулуза!
И вдруг заплакал навзрыд.
* * *
Сам Симон в Рим не поехал — не хотел оставлять отвоеванные земли без пригляда. Вместо себя отправил к святейшему престолу своего младшего брата Гюи.
Для Раймона невелика разница — что Симон, что Гюи. Оба брата, как чурки деревянные, и слов-то людских толком не знают. На человечьем языке только и умеют сказать «убивайте всех» и «ave Maria»; прочее же, полагают, от лукавого.
Однако, надо признать, Гюи оказался еще хуже Симона. С этим вообще не поговоришь. Гюи молчит. И даже не моргает.
Фалькон — тот старается, спорит, отстаивает, настаивает. А Гюи де Монфор только мессы выстаивает да за спиной у Фалькона маячит башней — в напоминание о том, что в Тулузе сидит его старший брат Симон, брови хмурит.
А Гюи де Монфор только мессы выстаивает да за спиной у Фалькона маячит башней — в напоминание о том, что в Тулузе сидит его старший брат Симон, брови хмурит.
Тоже мне, подпорку Господу Богу соорудили — Симон де Монфор. Будто бы покуда не народилось эдакое сокровище, Господь вовсе ходил спотыкаясь.
Вот так и отдали Монфорам благодатные тулузские земли. Все отдали — и зеленые склоны гор, и стада овец и коз, пасущиеся на лугах, и желтые поля пшеницы, и пыльные виноградники под жарким солнцем, и быстрые речки, вращающие мельничные колеса, и гулкую прохладу старых храмов Тулузы, Альби и Нарбонны… О, лучше не думать.
Дама Тулуза со смуглой от загара кожей. Как же я не уберег виноградников твоих, легкомысленная моя, прекрасная моя, возлюбленная?..
* * *
Марсальские старшины вышли из города навстречу низвергнутым тулузским графам. Двенадцать человек, все солидного возраста и с манерами, внушающими почтение; одеты, по обычаю, в темное платье (очень дорогого и хорошего сукна, не пропускающего влагу).
Выступавший впереди — дородный, с неподвижным одутловатым лицом — торжественно склонился перед изгнанником-графом. Старший Раймон слегка подал вперед коня.
Выпрямляясь, старшина произнес звучным голосом:
— Община марсальская счастлива видеть на своей земле графа Раймона Тулузского и его сына.
Раймон спешился, бросил поводья в первые попавшиеся руки. Старшины смотрели, как он медленно направляется к ним. В двух шагах от встречающих Раймон остановился.
Тогда тот, что стоял впереди, заговорил снова.
— Примите, мессен граф, ключи от вольного торгового города Марсальи.
И вдруг лицо старшины — невозмутимое лицо торговца! — задрожало, расплылось, стало рыхлым. И совсем уж не торжественно, сквозь слезы, выговорил он:
— Вы вернулись, мессен… Хвала Иисусу, вы вернулись…
— Ох, проклятье! — вскричал Раймон, тщетно пытаясь совладать с волнением.
Он принял ключ из прыгающих пальцев старшины и задрал руку с ключом повыше, чтобы все видели. Толпа радостно ахнула.
— Друг мой! — сказал Раймон старшине, хлопая его по спине кулаком, в котором был зажат ключ.
И слезы потекли по щекам старого графа.
Так, смеясь и плача от радости, вошел он в Марсалью. Множество людей в городе было вне себя от счастья. Из уст в уста передавалась добрая весть:
«Наш граф вернулся! Граф Раймон вернулся!»
* * *
Четыреста лет назад случилось так, что король Карл по прозванию Лысый держал в осаде город Тулузу. Тулуза уже и тогда отличалась своенравием и королю Карлу — как это было у нее в обычае — противилась.
Злилась. Не хотела. Непокорство, сколько умела, выказывала.
И был у нее в те дни храбрый военачальник именем Фределон. Видел король Карл, что не совладать ему с Тулузой, покуда этот Фределон ее обороняет. И потому вошел в тайные переговоры с Фределоном, а ночью Фределон отворил королю ворота.
С торжеством вошел в Тулузу король Карл по прозванию Лысый и убил тех, на кого показал ему Фределон, — чтобы не мстили за предательство.
А потом, в награду, передал Фределону из рук в руки земли Тулузские.
С тех самых времен и не прерывается род тулузских графов.
* * *
Раймона — по счету тулузских Раймонов шестого, его сына и немногочисленную их свиту поселили в наилучшем доме Марсальи.
Несколько дней усердно потчевали от сердечной полноты: рыбой, тушенной в сметане и молоке с луковой подливой; жареным мясом в яблоках и салатных листьях; заморскими кушаньями, названия которых никто толком не знал; хлебом из чистейшей муки, белым и нежным, как щека грудного младенца; а также и винами: розоватым, на просвет как первый луч зари; красным, будто жильная кровь; или же другим красным, подобным гранату, оправленному в золото.
И ел и пил старый граф в свое удовольствие, быстро набираясь сил и постепенно забывая о своем поражении и позоре.
И седмицы не минуло после того, как оба Раймона сошли на берег в Марсалье, — примчался гонец. Весь пыльный, конским потом и костерным дымом провонявший — как был, не снимая грязных сапог, бросился к ногам старого графа:
— Добрая весть! Радуйся, государь! Я привез добрую весть!
Завидев столь открытое выражение преданности, умилился старый граф. Нагнулся к коленопреклоненному, ткнув того острым подбородком в макушку.
Обеими руками поднял посланца. Вгляделся — гонец оказался очень молод.
— Вижу, утомлен ты с дороги, — молвил ему граф Раймон.
Гонец и впрямь едва держался на ногах, однако ни трапезы, ни отдыха для себя не захотел. Так и трепетал от нетерпения поскорее передать графу Раймону добрые вести.
Раймон опустился на каменную скамью, увитую виноградом. Гонца рядом с собой усадил, его рук из своих не выпуская.
Влюбленно уставясь на графа, так сказал ему гонец:
— Добрые вести, мессен Раймон, добрые вести из Авиньона. Вас ждут…
Тут дыхание у него перехватило. Граф крикнул:
— Согретого вина, живо!..
Приняв кувшин из графских рук, юноша, от смущения и счастья пунцовый, отпил и немного пролил — и на себя, и на скамью, и на самого графа Раймона.
Тут Раймон разразился веселым смехом, за который так любили его женщины и простолюдины. Глядя на графа, засмеялся и гонец.
