Лучших людей Тулузы встречают в Нарбоннском замке с превеликой помпой, с трубами, со знаменами.
Граф Симон — в белом, его жена Алиса — в белом и синем, его брат Гюи — в красном, его старший сын Амори, как и сам Симон, ослепительной белизной сияет.
Епископ Тулузский Фалькон — в праздничном облачении, окруженный монахами. Крест в руке Фалькона сверкает, будто живой.
И еще тут прекрасные женщины из семьи Монфора и других знатных и славных семей — все роскошно убранные, в шелке и атласе, в золоте и серебре. И рыцари из числа друзей графа Симона.
Большой зал Нарбоннской башни залит светом. Ради торжественности даже факелы зажгли, хоть и стоял еще день.
В часовенке, что стоит внутри стен Нарбоннского замка, тонко и весело трезвонит колокол.
Консулы и старшины помалкивают, жмутся по стенам, переглядываются. Будто украли что. Выжидают.
Чего? Чего им ждать? Что с неба спустится сейчас старый граф Раймон, что разгонит он чужаков и, улыбаясь во весь свой большой веселый рот, скажет: мол, шутка все это, дурной сон, а вот давайте-ка мы с вами заживем по-прежнему?..
Пустые всё мечтания. Не будет больше в Тулузе Раймонов…
Один за другим опускаются консулы на колени.
.
Пустые всё мечтания. Не будет больше в Тулузе Раймонов…
Один за другим опускаются консулы на колени.
Симон стоит над ними. Ждет.
Присягают — а что остается делать? — Монфору. Нехотя, будто жилы из себя вживую тянут.
Слушает.
Не поймешь, все ли из сказанного разбирает — неподвижен, хмур. Но принимает их вымученную клятву серьезно и даже как будто сердечно.
Затем поднимает руку и присягает сам. Медленно, тяжко роняет слово за словом. Смотрите все: Монфор присягает на верность городу Тулузе. Смотрите же!..
И видят все, кто хорошо знает графа Симона, что от полноты душевной он говорит.
Я, Симон де Монфор, благодарением Господа герцог Нарбоннский, граф Тулузский и Лестерский, виконт Безьера и Каркассона, перед лицом Господа и закона присягаю городу Тулузе в том, что буду ей добрым сеньором. Во славу Господа нашего Иисуса Христа и святой матери-Церкви я буду хранить верность своим подданным. В свидетели же себе я призываю Господа, святую Церковь и всех мужчин и женщин Тулузы. Клянусь быть ей добрым господином и хранить эту клятву, и город Тулузу, ее церковь, ее жителей, их жизни и добро. А если я совершу какую-нибудь несправедливость, то лишь по неведению, и пусть тогда лучшие люди города откроют мне правду и помогут исправить неправедное, ибо ложь и несправедливость неугодны Господу…
Эти слова записаны для Тулузы на специальной грамоте, которую герольд теперь держит в рукаве. Симон не поленился — затвердил их на провансальском наречии.
И вот граф замолкает, проговорив последнее слово. Тогда герольд передает грамоту епископу, а епископ вручает ее консулам и объявляет себя хранителем клятвы.
В отличие от графа Симона, консулы умеют читать. С поклоном приняв от Фалькона грамоту, они разворачивают ее. Глаз сам выхватывает первые строки. И содрогаются консулы — хоть и знают заранее, какое именно слово увидят.
«Я, Симон, граф Тулузский…»
Господи!.. Симон, граф Тулузский!..
Симон следит за ними — настороженный, внимательный.
Висит тяжелое молчание. Оно тянется так долго, что, в конце концов, неловко делается уже всем.
Вигуэр Тулузы сворачивает грамоту, сжимает ее и торжественно воздевает руку. Печать качается, свисая на ленте. Симонова печать: всадник с роговой трубой.
— Мы сохраним ее в городском архиве, — говорит вигуэр Тулузы. — А вы, мессен, будьте нам добрым господином, как и поклялись.
* * *
Кого в Тулузе возненавидели сразу и навсегда, так это франкских сержантов. Монфор привел их с севера, они служили ему за жалованье, наречия провансальского почти не понимали, а за господина своего готовы были свернуть любую шею — пусть только пальцем ткнет, какую именно.
Они-то и принесли в город графский приказ, больно уязвивший гордость Тулузы: докончить разрушение городских стен. Немедленно!
— Мессир, — осторожно сказал графу его младший, разумный брат Гюи, — вы слишком торопитесь.
В прежние времена никогда не случалось разногласий между Гюи и Симоном. Были как две руки одного тела. Иной раз и слов не требовалось, только взглядом обменяются. И больно было Симону оттого, что начал Гюи ему противоречить.
— Что-то не возьму в толк, брат, о чем вы толкуете, — молвил граф Симон.
— Тулуза к вам не привыкла. Она вас боится, а вы еще больше пугаете ее.
— Тулуза к вам не привыкла. Она вас боится, а вы еще больше пугаете ее.
— Вот и хорошо, — проворчал Симон. — Пусть и дальше боится.
— Ничего хорошего, — возразил Гюи. — Испуганная женщина может ударить в спину.
— Тулуза — не женщина. Тулуза — город, — сказал Симон, отлично зная, что лжет.
Об этом Гюи не стал с ним спорить.
— Вы не должны столь поспешно сносить стены, — повторил он упрямо.
— Это вы так считаете, брат? — осведомился Симон. И брови сдвинул.
Ну уж. Гюи де Монфора насупленными бровями не проймешь.
— Я, — ответил Гюи — очень спокойный.
— Хватит, — оборвал Симон. — Я не собираюсь оставлять Тулузе ее укрепления. Мне не нужен здесь мятеж.
— Будет, если вы не перестанете показывать ей свою ненависть.
— Плохо я понимаю, брат, о чем ведете вы речь.
— Понимаете. Вы распорядились отделить Нарбоннский замок от города дополнительным рвом.
— Распорядился, — охотно признал Симон. Он почитал себя в этом деле правым.
— Вы обещали стать для города добрым господином.
— Я и не отказываюсь, — рявкнул Симон, раздраженный. — Снесу стены, выкопаю ров — и сразу же сделаюсь добрым. Не выводите меня из терпения, брат.
Гюи бесстрашно глядел в его бешеные серые глаза.
И молчал.
Симон замолчал тоже. Наконец, он отвернулся и начал постукивать по стене пальцами.
— Я не могу уехать в Иль-де-Франс и оставить вас здесь почти беззащитными. Я думаю о своей семье!
И тут Гюи взорвался.
— Черт побери! — заорал он (Симон даже подскочил). — Проклятье, брат!.. Вы с первых шагов показываете этому городу, что ничуть не доверяете ему. Как же вы будете управлять Тулузой? Вы чувствуете себя здесь как в осаде!.. Это же ваш город! — Он схватил Симона за плечо. — Тулуза и без того сильно запугана. Вот увидите — она ударит вас в спину…
Симон долго не отвечал. Наконец сердито высвободился и буркнул:
— Для того и копаю ров, чтобы не дотянулась. Я ведь знаю, о чем думали эти сраные консулы, когда присягали мне на верность. Их от меня трясет. И от вас тоже, от всех нас… Они о своем Раймоне мечтают. Подумайте сами, как я оставлю замок, Алису, младших детей, если…
Гюи покачал головой и больше не сказал ни слова.
* * *
Так были снесены стены Тулузы и выкопан ров, отделивший Нарбоннский замок от города. Сенешалем сделал Симон верного человека, Жервэ де Шампиньи, доверив тому беречь город и замок.
И с успокоенным сердцем отправился на север — получать, как надлежит, завоеванные им земли в лен от короля Франции Филиппа-Августа.
* * *
На севере деревья другие. И небо более синее. В Тулузе оно будто выцвело от жары. И весна здесь более поздняя…
Из буйного цветения Симон вернулся в мокрый исход зимы.
Скрывая улыбку, ехал шагом. Мужланы вываливали на обочину дороги, глазели голодными после зимы глазами на графа Монфора — как шествует он во главе уставшей, забрызганной грязью свиты.
Встречали как святого. Им загодя растолковали это.
Многие, увлекаясь, валились на колени. Кричали:
