— Вы можете запросить обо мне по радио.
— О, да!.. Прошу, садитесь! — человек в гражданском подсел к небольшому
металлическому столику и взял чистый лист бумаги. — Ваша фамилия?..
Должность?.. Год рождения?.. Домашний адрес?.. Семейное положение?..
Лымарь вначале отвечал терпеливо, но затем разозлился:
— Да зачем вам все это нужно?! Запишите одно: радист Лымарь с «Игарки».
— Э, нет, нет! Знаете — дипломатические процедуры и тому подобное…
Вам нужно подписать также вот это заявление… Извините — на английском
языке.
Переводчика у нас, к сожалению, нет.
Когда-то давно, в семилетке, Михаил изучал английский язык кое-как,
считая его величайшим наказанием для ученика. Позже не было времени
приняться за настойчивую учебу, но, поддерживая связь с коротковолновиками
заграницы, он все же начал немного понимать и английскую речь.
Внимательно изучал он напечатанный на машинке текст.
«Я… гражданин… бывший… СССР… эмигрант… прошу убежища»…
Не удавалось перевести текст полностью, но и этих слов было вполне
достаточно, чтобы понять смысл заявления.
— Развяжите меня! — угрожающе сказал Лымарь.
— О, да, да! — заторопился человек в штатском. — Вы хотите есть? Сейчас
вам принесут… Ах, нет — воды?.. Чарли, воды!
— Хватит разыгрывать комедию! Я не эмигрант и никаких бумажек
подписывать не буду. Немедленно освободите меня!
— Освободить?! — человек в гражданском вышел из-за стола и похлопал
Лымаря по плечу. — В самом деле, хватит шуток, — голос его зазвучал сухо.
— Не забывайте, что вы попали на военный корабль и можете быть
расстреляны, как иностранный лазутчик. Отсюда есть два выхода: или акулам
на завтрак, или… или в лагерь перемещенных лиц.
Михаил Лымарь никогда не отличался особенной выдержкой, а эти слова
подействовали на него, как удар плетки. Он прореагировал на них неожиданно
и молниеносно: склонил голову и так трахнул ею человека в штатском, что
тот лишь пятками мелькнул в воздухе.
На крик сбежались матросы, и в каюте началась настоящая драка. Но где
уж тут было сопротивляться одному, связанному, против многих! Лымаря
скрутили, стянули дополнительными веревками, бросили на пол.
— Хорошо… хорошо… — зловеще повторял человечишко в гражданском,
вытирая платком окровавленный нос. — Даю вам пятнадцать минут на
размышления. В случае отказа будете расстреляны!
Он вышел из каюты, зло грохнув дверью.
Лымарь остался в одиночестве.
Пятнадцать минут?.. Нет, это не шутка. Дело идет о жизни и смерти.
Умирать, да к тому же вот так глупо, не хотелось. Давно закончились бои
второй мировой войны, и радист Михаил Лымарь уже начал забывать, как
посвистывала и погрохатывала над ним смерть. Теперь бы только жить да
жить…
«Ну, а что если пуститься на хитрость?.. Подписать заявление, а затем
удрать при первом же удобном случае?»
Он тотчас же прогнал эту малодушную мысль. Стоит пошатнуться хотя бы
раз — и попадешь в западню, из которой вряд ли вырвешься.
Стоит пошатнуться хотя бы
раз — и попадешь в западню, из которой вряд ли вырвешься. «Перемещенные
лица!» О, их крепко держат в руках, запугивая, агитируя, прививая им
худшие человеческие — или, вернее, звериные — качества. Лучше погибнуть,
чем стать одним из таких!
Значит — все…
Пятнадцать минут… Что можно сделать за этот незначительный отрезок
времени?.. Выкурить две папиросы. Выпить кружку пива в каком-либо буфете.
Поговорить с молодой красивой девушкой… Вот и все. И не жаль этих
минут, потому что за ними будут и будут часы, дни, недели, месяцы… Но
если пятнадцать минут последние в жизни, то они приобретают совсем иной
смысл.
Тридцать один год прожил на белом свете Михаил Лымарь. Воевал. Работал.
Не сделал ничего необыкновенного, выдающегося. И вот теперь должен уйти из
жизни, исчезнуть, как исчезает след парохода на поверхности моря. И это
больше всего угнетало Михаила.
Ах, как много времени было ухлопано на бильярд. Как часто вместо того,
чтобы посидеть за учебником, он с друзьями «заколачивал козла» так, что
косточки домино разлетались вдребезги!.. Не успел даже влюбиться, — вот
так, все искал лучшей… А о своих юношеских мечтах и забыл…
Давно, еще в техникуме, Михаилу кто-то объяснил, что человеческий мозг,
подобно радиостанции, излучает радиоволны. И взбрела ему тогда на ум идея
построить такой приемник, чтобы с его помощью читать человеческие мысли.
Преподаватель физики дружески осмеял этот проект, зато однажды
предложил своему пытливому ученику сходить в институт экспериментальной
физиологии.
И вот там шестнадцатилетний Миша Лымарь и увидел энцефалограф — прибор
для записи биотоков мозга.
В небольшую, экранированную толстыми листами свинца камеру вошел
какой-то юноша. На его голову надели упругий обруч с несколькими
графитными стержнями. От стержней через стены камеры к энцефалографу
тянулся чешуйчатый металлический провод.
Дверь камеры закрылась. Прошло несколько минут. И вот на экране
прибора, немного похожего на телевизор, появилась ярко-зеленая шевелящаяся
линия.
Вначале каждый из ее выступов выплясывал, рассыпаясь на множество более
мелких и тонких, но постепенно движение линии начало замедляться, изгибы
становились ступенчатыми, приобретали вполне определенную, постоянную
форму.
— Это так называемые «альфа-ритмы», — объяснил профессор. — То есть
электромагнитное излучение мозга этого юноши в спокойном состоянии. Юноша
может приобрести новые знания, изменить профессию, состариться, стать
совсем непохожим на самого себя внешне, но «альфа-ритмы» останутся для
него неизменными на протяжении всей его жизни. Это, если хотите, паспорт
мозга, и паспорт такой, которого подделать невозможно.
Михаил был настолько поражен, что не мог произнести ни слова. А
профессор, пристраивая к прибору киноаппарат, объяснял дальше:
— Сейчас мы сфотографируем колебательные процессы, происходящие в мозгу
при разных условиях. На киноленте мы получим так называемую
«энцефалограмму»…
Обратите внимание: я даю подопытному определенное задание.
Профессор снял крышку с переговорной трубки и произнес четко, раздельно:
— Помножьте двенадцать на восемь!
О чудо! На экране прибора вмиг нарушился плавный ход «альфа-ритмов».
Подскочили вверх острые языки, задрожали, рассыпались на более мелкие,
побежали вперед, а на смену им приходили все новые и новые — беспокойные,
причудливые.
— Девяносто шесть! — послышался из переговорной трубки приглушенный
голос юноши. Выступы на линии начали спадать, ее движение замедлялось.
— Сколько вам лет?
— Двадцать!
И вновь по экрану пробежала волна, однако уже иной формы, с иным
размахом.
Профессор продолжал задавать вопросы, включал и выключал свет, звонки
разного тона, требовал представить то или иное, петь, читать, решать
задачи… И все это отражалось на экране своеобразным, неповторимым и
необъяснимым движением зеленой линии.
— Так вот, друг, — серьезно сказал профессор Мише, когда сеанс
закончился. — Видишь, какое это серьезное дело — изучение человеческого
мозга?
— Вижу.
Вот и все, что мог ответить потрясенный Миша. Он столкнулся со сказкой
наяву, с чем-то величественным в своей загадочности и поклялся в тот день,
что добьется своей цели и раскроет все тайны человеческого мышления.
Ах, как это было давно!.. Вспыхнула война. Безусым юнцом ушел Миша на
