подавал признаков жизни. Молчал и Харвуд, — значит, старик не рассказал
ему о разговоре. Это был некоторый шанс на успех, и Щеглов успокоился.
Кратко проинструктированный Харвудом, он быстро овладел методикой
работы с интегратором. Его не ошеломили, как Петерсона в свое время,
необычайные возможности этого прибора, — хотя бы потому, что в тщательно
экранированную лабораторию не долетал ни один звук. Зато Щеглов сразу
оценил возможность мыслить и чувствовать в сотни раз ярче. От десяти утра
и до десяти вечера, — все время работы интеграторов, — инженер сидел с
«радиошлемом» на голове, буквально проглатывая книги, исследуя радиосхемы,
возобновляя в памяти давно забытое.
Он как раз углубился в какой-то сложный расчет, когда в его кабинет
вошел профессор Вагнер.
Щеглов поднял голову и отпрянул: перед ним был не властный и
самоуверенный толстяк, а какое-то жалкое распухшее существо, похожее на
небрежно набитый кусками мяса мешок. У инженера сжалось сердце: неужели
старик так переживает укоры?.. Или он заболел?.. Ведь это человек, и,
возможно, честный, которого насильно загнали в эту тюрьму…
Но — выдержка! Сейчас что-то выяснится.
Вагнер, едва передвигая ноги, добрался до кресла, упал в него и
прохрипел:
— Я пришел сюда, чтобы показать… каким вы станете через три года…
если будете сидеть за интегратором… по двенадцать часов в сутки… А
теперь…
дайте мне шлем…
Удивленный этим вступлением, Щеглов молча уступил место. Но он удивился
еще больше, когда через несколько секунд Вагнер вновь исполнился сил и
энергии.
Старик смотрел на него с насмешливой доброжелательностью:
— Харвуд вас не предупредил, что пользоваться интегратором надо очень
осторожно. Да он и сам этого не знает. Он — как глупый мальчишка, который
раздобыл где-то заряженную гранату и шалит с ней, не зная, что уже тлеет
фитиль и вскоре грохнет взрыв. Мой интегратор страшнее гранаты: она убьет
сразу, а этот прибор заберет вашу энергию по капле, погасит ваши порывы и
желания, сделает вас глухим, слепым, глупым, неспособным двигаться, —
превратит вас в червя. И все это — за те короткие минуты, когда вы
взлетаете на недостижимые для прочих людей высоты и перед вами
раскрывается неведомый сказочный мир… Дорогая цена!.. Но что ж: за
счастье нужно платить. Помните «Шагреневую кожу» Бальзака? Там приходилось
расплачиваться за осуществление мечтаний частицами жизни. Мой интегратор
более прожорлив: он заберет ваш разум лишь за яркость мечты. И вы не
сможете сопротивляться: достаточно просидеть за этим прибором пять тысяч
часов, — чуть больше года, ежедневно по полсуток, — и вы станете его
рабом. Пьяницы, наркоманы, курильщики опиума готовы продать рубашку с
плеча, лишь бы удовлетворить свое желание. Вы же продадите и тело, и душу,
лишь бы надеть «радиошлем»… Это — первая тайна, о которой, вероятно, еще
не подозревает Харвуд и которая сведет его в могилу рано или поздно…
Все… Можете донести ему или воспользоваться моим сообщением как-либо
иначе — мне безразлично. Я свое сделал.
Вагнер снял шлем и вновь превратился в несуразное подобие человека. Он
с усилием поднялся, и раскачиваясь с боку на бок, как утка, заковылял к
выходу.
Щеглов сорвался с места, помог старику добраться до кабинета, а
возвратившись в свою комнату, взглянул на интегратор с некоторой опаской:
неприятная вещь, если так!.
Щеглов сорвался с места, помог старику добраться до кабинета, а
возвратившись в свою комнату, взглянул на интегратор с некоторой опаской:
неприятная вещь, если так!.. Очень короткие радиоволны, видимо,
разрушают нервную систему. А почему бы не поискать средств защиты?..
Однако гадать, ничего не зная, — бессмысленное дело. Вагнер все расскажет
со временем — ведь лед тронулся.
Кое-что дало уже и это короткое сообщение. Но Харвуд о тайне Вагнера
знает:
недаром он установил трехгодичный срок… А, может быть, и Вагнер
обставил «тайну» подчеркнуто эффектно, чтобы запутать, сбить с толку?.. И
кто этот Вагнер — жертва или хищник, побежденный другим хищником?
Наверное, перед каждым разведчиком возникают подобные вопросы. Ответы
нужно искать самостоятельно, зная, что малейшая ошибка приведет к гибели
всего дела. Но Щеглов мог еще отложить решение этих вопросов. Следовало
придерживаться избранной политики выжидания.
На следующее утро он по внутреннему телефону поинтересовался состоянием
здоровья уважаемого профессора и получил в общем доброжелательный ответ.
А вечером того же дня Вагнер позвонил к нему.
— Петер, — сказал он, — я только что разговаривал с Харвудом и узнал,
что сюда поместят какого-то Петерсона. Примите это к сведению, а завтра
приходите ко мне в десять.
Вот тогда-то Щеглов и столкнулся с Джеком.
«Шпион! — сразу же решил инженер. — Этот будет следить за обоими: за
Вагнером и за мной».
И впрямь, внешность Петерсона не располагала к доверию. Кроме того,
этот провокационный вопрос относительно знакомства, это якобы случайное
появление в чужом кабинете… Нужно быть начеку!
Как и предвидел Щеглов, профессор Вагнер поинтересовался его биографией.
Ответ на этот вопрос был приготовлен давно; Щеглов даже воспользовался
интегратором, чтобы вспомнить немецкие города, в которых ему пришлось
побывать во время войны… Некоторую шероховатость немецкого произношения
он решил свалить на длительное пребывание в Советском Союзе, куда его
якобы заслали как агента германской разведки.
Для большего правдоподобия Щеглов даже спросил, не может ли кто-нибудь
их подслушать, и тогда Вагнер выключил все интеграторы, кроме своего.
Старик слушал рассказ о Германии с безразличием. Он лишь однажды
оживился:
— Так вы жили на Рудольф-штрассе? Номер семь?.. Да, да!.. Это рядом с
кафе «Золотое руно»… Я сиживал там долгие часы, но это было давно, во
времена кайзера… Вы, вероятно, встречались там с господином Кнопке?..
Этакий одноглазый толстяк…
Щеглов насторожился: вопрос показался ему подозрительным.
Этот район Берлина инженер знал достаточно хорошо, так как прожил там
полтора года после окончания Отечественной войны. Бывал он и в кафе
«Золотое руно»… Но Кнопке… Черт знает, кто такой этот Кнопке!
— Право, не помню, — дипломатично ответил Щеглов. — Ведь это было так
давно!
— Ах, правда, — спохватился Вагнер. — Это мне с интегратором видно все,
как на фото… Но хватит о Германии. Я собственными глазами видел все это
и удрал оттуда в начале сорок пятого года. Расскажите лучше о Москве. Это
более интересно.
Щеглов успокоился. Разговор переходил на безопасную тему.
— Ну, что ж — Москва как Москва…
Он старался быть холодно-недоброжелательным и лаконичным, но Вагнер
потребовал подробностей, особенно интересуясь изменениями, происшедшими за
годы советской власти.
Волей-неволей Щеглову пришлось детализировать, и
это было страшно: он чувствовал, что проваливается, как ученик-неудачник
на своем первом в жизни экзамене.
Казалось, все было правильным с точки зрения разведчика: он приводил
конкретные эпизоды, ничего не хвалил, ругал сдержанно. Однако если о
Москве, о каждом ее доме он мог говорить по крайней мере пять минут,
вдаваясь в подробности, запоминающиеся только юноше, то о Берлине, где,
согласно выдуманной биографии, протекала его юность, он говорил с позиции
