некуда, и они, поддерживаемые лианами, догнивали в воздухе.
У одного из таких деревьев, склонившегося над рекой наподобие моста,
Лымарь остановился отдохнуть.
Он окончательно выбился из сил. Течение было довольно быстрое, да и
солнце, поднявшись, начало жечь невыносимо.
Парило как перед грозой. И, как перед грозой, умолкали и улетали
куда-то птицы. Лишь москиты, да еще какие-то смрадные крохотные насекомые
гудели над рекой, причиняя невыносимые страдания оголенному человеку в
лодке.
Привязав пирогу отростком лианы к одному из воздушных корней, Лымарь
попробовал рыбачить. После многих безуспешных попыток ему удалось поддеть
самодельной острогой довольно большую рыбу. Но, несмотря на голод, ее мясо
он не мог есть — запах сырости был тошнотворным.
Оглянувшись еще раз в поисках чего-либо съедобного, Лымарь заметил на
противоположном берегу дерево с большими желтыми плодами. Какой-то
крохотный рыжий зверек впился зубами в один из них, — ел быстро, жадно, —
а затем, вероятно, чем-то напуганный, умчался в заросли.
Какой-то
крохотный рыжий зверек впился зубами в один из них, — ел быстро, жадно, —
а затем, вероятно, чем-то напуганный, умчался в заросли.
Значит, плоды были съедобными!
Лымарь выбрался на ствол поваленного дерева и направился к
противоположному берегу.
Бронзовотелый, почти голый, как настоящий туземец, он шел, балансируя,
не выпуская на всякий случай оружия из рук, внимательно выбирая место,
куда шагнуть. Это не было излишней предосторожностью: среди мха и ползучих
растений, обвивающих этот «мост», свободно могла укрыться змея.
До заветного дерева оставалось несколько шагов. Пахнуло нежным ароматом
спелых плодов. Глотая слюну, Лымарь непроизвольно ускорил движение,
поскользнулся и чуть не упал.
Может быть, именно это и спасло ему жизнь. Сзади, из-за поворота реки,
раздалась громкая пулеметная очередь. Над головой Лымаря просвистели пули.
Он приник к стволу, осторожно выглянул из-за ветки.
Вниз по течению плыл плоскодонный бронированный катер. На его палубе
стоял европеец в белом шлеме и показывал стеком на поваленное дерево.
— Англичане! — прошептал Лымарь.
Он, собственно, не испугался, так как в свое время привык к обстрелу.
Но его охватило бешенство: как, погибнуть от глупой пули какого-то
проходимца после всего пережитого на протяжении последних дней?! Не будет
этого!
С пистолетом в руке, он пополз ближе к берегу, — нужно хотя бы
спрятаться в зарослях.
Но за ним следили. Вновь застучал пулемет. В лицо Лымарю брызнули
мелкие щепки. И пока он протирал глаза, катер проплыл под стволом, пустив
очередь вертикально вверх.
Лымарь притаился. На катере постепенно успокоились. Но, как назло,
человек в белом шлеме заметил пирогу и что-то скомандовал. Катер
направился к лодке.
Вот тут-то Лымарь не выдержал. Тщательно прицелившись, он выстрелил.
Вскрикнул и схватился за ногу один из колонизаторов. Другой бросился к
пулемету.
Но пули били по пустому месту: Лымарь, пробежав несколько шагов по
стволу поваленного дерева, прыгнул вниз и скрылся в зарослях.
Он не видел, что делалось на реке. Стрельба вскоре замолкла, а затем
начал удаляться по течению и рокот мотора. Вероятно, колонизаторы порядком
испугались и поспешили удрать из небезопасного места.
Когда все затихло, Лымарь вылез на берег.
Пироги не оказалось. Захвачена она или затоплена — не имело значения.
Плохо было то, что на лодке остался весь запас патронов — три обоймы.
Он пересчитал патроны в пистолете. Их осталось семь. Хорошо, что уцелел
хотя бы нож — огнестрельное оружие теперь можно использовать лишь в
крайнем случае.
Оглядываясь по сторонам, готовый каждый миг вступить в бой, Лымарь
наскоро подкрепился оранжевыми плодами, которые и впрямь оказались очень
вкусными и душистыми, а затем пошел влево, в сторону от реки.
Однако слово «пошел», собственно, вовсе не подходит к способу
передвижения в джунглях. Лымарь полз, пробирался, ввинчивался в заросли, а
они охватывали его, зажимали колючими тисками, тотчас же смыкались за ним,
не пуская ни вперед, ни назад.
Для нормального здорового человека пройти пять-шесть километров в час
вовсе не трудно. А здесь Михаил Лымарь, обладая немалой физической силой,
за полдня продвинулся на несколько сот метров и обессилел. Правда,
наиболее тяжелая полоса осталась позади. Постепенно исчезали кусты и
ползучие растения — им тут не хватало воздуха и света; все тянулось вверх,
на огромную высоту.
Чем дальше забирался Лымарь от реки, тем более страшными становились
джунгли. Солнце еще не склонилось к закату, а тут уже властвовали сумерки.
Ни цветочка, ни травинки, — лишь серо-зеленый мох устилал землю толстым
ковром, свешивался грязными, косматыми прядями с лиан. А искореженные
лианы походили на гигантских удавов, готовых броситься на свою жертву.
Лымарь невольно содрогался, проходя мимо них.
Это был настоящий мертвый лес. Жизнь бушевала где-то там, вверху, где
сияло солнце, сюда же осыпались остатки органических частиц, чтобы истлеть
и вновь ринуться в непрерывный обмен веществ.
Лымарь вначале обрадовался исчезновению кровожадных москитов и кустов,
тормозящих движение. Однако он радовался преждевременно. Он не знал, что
«римба» — малайские джунгли, — безжалостна: горе тому, кто заблудится в
ней — она не даст ни крошки съедобного, обрекая неосмотрительного на
голодную смерть.
Трудно идти человеку по прямой линии ночью, когда не видно ориентиров.
Шаги левой и правой ног неодинаковы по длине, и, говорят, заблудившийся
кружится на одном месте до рассвета. В «римбе» ориентиров чересчур много,
а поэтому заблудиться тут еще легче.
Лымарю начало казаться, что он идет по знакомому пути. Да, да: вот
громадный полусгнивший ствол дерева, под который часа два тому назад
скользнула серебристая змея. Но ведь это случилось невдалеке от реки…
Неужели заблудился?
В поисках правильного пути Лымарь пошел вначале в одну сторону, затем
решил вернуться назад и не нашел даже запомнившегося ствола. Теперь у него
окончательно исчезла способность к ориентации.
А тут, как нарочно, началась ужасная гроза. Дождь лил сплошным потоком,
поминутно сверкали молнии, непрерывно гремел гром.
Так прошел первый день странствий Лымаря. Он почти не спал ночью,
задыхаясь от влажных испарений и не решаясь лечь в воду, а утром двинулся
дальше. И вновь повторялась та же история: местность казалась знакомой,
пройденной. Но Лымарь не полагался уже на обманчивые ощущения. Вперед,
только вперед! Куда угодно, лишь бы не стоять на месте в глубине этого
мертвого, гнетущего леса.
На третий день утром где-то далеко в стороне послышался приглушенный
звук, похожий на рычание пантеры: «куау-куау».
Хищник — пусть хищник. Лымарь был так угнетен и подавлен страшной
«римбой», что обрадовался бы даже рычанью тигра: во всяком случае, оно
помогло бы выбраться из джунглей.
«Куау» слышалось еще несколько раз, все громче и громче. И вот,
наконец, вновь между деревьев начали появляться кусты и папоротники, стало
труднее пробираться сквозь заросли.
Усилием воли измученный человек заставил себя забыть об усталости,
голоде, о болезненных нарывах на исцарапанном теле. «Римба» была страшнее
всего!
Еще несколько десятков метров… Еще несколько шагов… И, наконец,
Лымарь вырвался из зарослей.
