А во время недолгого отдыха гоблин подсаживался к попивающему своё молоко парню и допытывался — а что? а как? Пришлось и новости пересказать, и несколько кулинарных рецептов вспомнить, да ещё пару-тройку песен исполнить… в общем, к ночи сир рыцарь и Шрокен оказались полностью довольны друг другом. Единственно, осторожно намыливая возжелавшему помыться с дороги рыцарю спину, гоблин неожиданно смутился, вновь заюлил и совершенно убитым голосом поведал, что вот девицу высокородному господину он на ночь предоставить не может.
— Уж приметил, как вы на наших презрительно посматриваете, — горящий желанием угодить гоблин грустно рассудил, что человековскую женщину в здешних краях не сыскать — но ежели от Кабаньей Задницы одни уголья останутся, то он в лепёшку расшибётся, но что-нибудь придумает.
Молодой рыцарь сначала хотел было рыкнуть на вьющегося вокруг мелким бесом коротышку и сообщить что вовсе не претендует, однако вовремя спохватился. Ведь и дома, в родном мире, знатному гостю обязательно под бочок какую девку пригожую подложат. Хоть и не нравится порой всякое-разное, но ведь не нами заведены обычаи. Да и негоже о себе сразу дурное мнение создавать-то?
— Ладно, это подождёт, — он изо всех сил старался не выдавать своего смущения. А ещё усталости, что навалилась необоримо и уже кружила перед взором стены и всё в них находящееся…
— Да вы чё, охренели? — старый облезлый упырь с желтоватыми клыками, который поутру полез к гостю пообнюхаться ежели не чего больше, шарахнулся прочь с такой стремительной прытью, каковую трудно было ожидать в этом тощем теле.
Он уж совсем было вознамерился проломиться прямо сквозь затянутое бычьим пузырём оконце — так впечатлило бедолагу — да Шрокен и размалёванная девица из местных повисли на плечах разгневанного рыцаря с целой кучей скороговоркой сыплющихся извинений, униженной лести и даже попыток давить на жалость.
— Ваша милость, не губите душеньку — по глупости да несознанке ведь! — причитала тощая гоблинша, от которой так и разило потом и элем. — Ну дурак он, уж сто лет как людей не видывал!
А вурдалак осел у стены в тёмном углу, вжавшись трясущимся телом в бревенчатую поверхность и только дрожал, старательно закрывая лицо руками.
— Вы что же, и в самом деле с Тёмною Госпожой видались? — здоровенный давешний орк, уже успевший пропустить кожаную кружку эля и подлечить наверняка гудящую со вчерашнего башку, непритворно передёрнулся. А потом и в свою очередь затрясся ногами да вынужден оказался сесть на лавку.
Правда, с последним делом он немного промахнулся. И загремел на замызганный пол с таким грохотом, словно тут кто скинул с плеча хороший чувал картошки.
— Она грозная — и красивая, — скромно ответил парень, которого происшествие — немыслимое дело! — едва не оторвало от завтрака.
Бухнувшийся на колени Шрокен в благоговейном экстазе взвыл, прижав лапки к засаленной груди. Да и тощий упырь добавил из своего угла жару, сообщив что хомо этот истинно древнего рода — уж такой запах ни с чем не спутаешь.
Да и тощий упырь добавил из своего угла жару, сообщив что хомо этот истинно древнего рода — уж такой запах ни с чем не спутаешь. Кровушка-то голубая, такую даже и грех пить — сгореть можно…
— Всё! Щас похмелюсь и пойду наниматься! — здоровенный орк как ни в чём ни бывало поднялся с пола и взглядом выценил среди посуды самую здоровенную, эдак полуведёрного размера кружку.
Корчмарь понял намёк с пол-оборота. В его руках кружка сама расправилась, проворно подплыла под краник. Поворот рукоятки — и туда хлынуло чёрное с белоснежной пеной содержимое.
Человек с содроганием смотрел, как пропитанная дёгтем кожаная кружка подплыла к чумазой орковской харе. Задёргался вверх-вниз кадык, посуда стала постепенно задираться, и по мере продвижения все физиономии вокруг обозначались уважением.
— Вижу, пить ты мастак, — ухмыльнулся парень, к тому времени уже покончивший с едой. — Только, у меня на службе это вряд ли пригодится.
Судя по глазам, орк о том всё же догадывался. Потому как молодецки громыхнул о пол пустой кружкой и бухнулся у стола на колени. В его перемежаемом отрыжкой ворчании и в самом деле прозвучала робкая и чуть ли не униженная просьба к их милости принять на службу орка Урука из клана Каменных Топоров — со всеми причитающимися к тому правами и обязанностями.
— Да у меня ведь служба мёдом не покажется, — он ещё сомневался. Шутка ли дело — принять на службу эдакую орясину, да ещё и орка? Уж буйным нравом те были известны широко…
А потом со вздохом отставил своё молоко и встал на ноги.
— Перчатку мне, правую, — едва проронил он в сторону, как Шрокен уже опрометью помчался в задние комнаты и через довольно непродолжительное время притащил на подносе трудолюбиво начищенную и даже смазанную волчьим салом латную рукавицу.
Милостиво кивнув согбенной спине корчмаря, парень надел на руку имеющий вполне свободное хождение и здесь символ рыцарской власти — а затем с размаху опустил ладонь на плечо орка.
Пол заходил ходуном, а здоровяк заметно присел, когда громом прозвучали слова, что он, потомок древнего рыцарского рода, берёт на службу презренного прежде орка Урука… и так далее, как по-писаному — откуда ему оказались известны слова древнего обычая, изумлялся и он сам. Но в конце речи холодное пламя металось по зале, словно ищущий выход незримый зверь.
Вставали дыбом волосы зачарованных посетителей, опять открыл глаза доселе смирно висящий в петле эльф, и даже в нерастопленном с утра очаге вспыхнул голубоватый колдовской огонь.
— Встань с колен, Урук, — уже мягко произнёс рыцарь, чувствуя как к горлу подкатывает какой-то доселе неведомый комок. Наверное, гордость древнего рода… — Прежде ты был никчемным орком — но теперь ты солдат на службе господина.
Тот огорошенно повиновался. И по глазам было видно, что проняло его тоже, да всерьёз. Шутка ли — первым изъявить желание служить благородному сиру рыцарю?
— Вот тебе мой первый приказ, — повелитель и командир повелительным жестом указал в сторону. — Набей морды этим оборванцам и выбери из них троих покрепче — да посообразительнее.
Судя по довольно осклабившейся харе орка, поручение пришлось ему по вкусу. Да и остальные посетители с радостной готовностью озаботились в лапах чем потяжелее, а тролль-лесоруб на пробу ухватился за ножку тяжеленного и неподъёмного табурета.
Не обращая более внимания на закипевшую в другой половине залы потасовку, парень шагнул к слегка покачивающемуся на верёвке телу повешенного. Высверк стали неразлучного боевого ножа — и с деревянным стуком эльф упал на пол.
— Не надоело ещё дохлым быть? — рыцарь присел, потрогал замызганную одежду лесовика и возложил на чело того по-прежнему надетую рукавицу.
Что-то тёмное заворочалось в душе, зашипело испуганной кошкой — но властная воля человека выплеснула это через ладонь в недвижное тело.
В судорожных конвульсиях эльф задёргался, ухватился за горло. Так и продолжалось некоторое время под сопровождение кашля и хриплого дыхания, однако через несколько мгновений остроухий открыл глаза.
— А… э-э… — только и мог он вымолвить поначалу.
Надо ли и говорить, что мордобой в углу при виде этакого зрелища прекратился сам собою, а все его участники закатив глаза, буркалы и прочие гляделки, таращились сюда со вполне понятным изумлением.
