Скоро мост был весь покрыт красным порошком. По обе стороны перил над водой закружились громадные вороны. Снижаясь, они касались воды крыльями — выкованными из железа, острыми, как ножи. Вода в таких местах не смыкалась; оставался кровоточащий разрез, сочась туманом.
«Здорово! — подумал маленький бродяжка. — Как в театре!»
Он бывал в театре, пробираясь тайком с черного хода. И, как знаток искусства, мог по достоинству оценить появление новых персонажей. Китайский черт теперь бродил не один. За ним по пятам ходили три гадкие старушенции в саванах. Каждая была обута в сапоги винного цвета, с загнутыми носами. Старушенции поминутно сплевывали в Сену и цеплялись за перила, оставляя на них клочья саванов.
Наконец китаец устал. Он остановился, взял петуха за горло и поднял — высоко-высоко. Корзина полетела с моста вниз, в один из разрезов, оставленный железным крылом. Сверкнул кривой нож. Или это ворон налетел, махнул перьями-клинками? Старушенции дружно захихикали, когда петух остался без головы, как аристократ в будуаре Мадам Гильотины. Уронив тело птицы на мост, китаец молча смотрел, как петух, мотая шеей, убегает по направлению к Консьержери.
Голову он съел — с клювом и гребнем.
Мальчик не заметил, когда все исчезло. Дрожа от холода, он сидел на ступеньках лестницы, ведущей на мост. Болел живот. К горлу подступала тошнота, кишки сворачивались в узлы. «Наверное, вчера перебрал вина, — подумал он. — Хромой Гастон и мертвого уговорит. Надо поспать. Утром я встану, и все пройдет…»
Утром он не встал — первая жертва холеры.
5
«День был погожий, солнечный; толпы парижан заполнили бульвары. Кое-где появлялись маски, пародирующие и высмеивающие страдальческие лица больных холерой.
Вечером публичные балы были многолюдней, чем когда-либо. По любому поводу раздавались взрывы смеха, заглушая музыку. Много было съедено разного сорта мороженого и выпито всяческих прохладительных напитков. И вдруг самый неуемный арлекин, почувствовав озноб и слабость в ногах, снял маску, и, к великому изумлению, все увидели, что у него синюшное лицо…»
«Le Moniteur».
«Холера, незаметно паря в воздухе, приземлилась в очаге разврата, подобно стервятнику. Она кидается на жертву, выбирая людей необузданных в сладострастии и удовольствиях. Мы думали, что эпидемия, начавшись в апреле и пойдя на спад к концу мая, больше не возвратится. Единичные случаи подтверждали эту уверенность.
Мы ошиблись — настал черный, моровой август…»
«Le Courrier».
«Молва, распространившаяся по Парижу с быстротой молнии, приписывала действие эпидемии отраве и уверила массы, чрезвычайно восприимчивые в такие моменты, что какие-то лица отравляли пищу, воду в источниках, вино и другие напитки. В одно мгновение огромные сборища заполонили набережные и Гревскую площадь. Никогда в Париже не бывало такого скопления индивидуумов, которые были до крайности возбуждены идеей об отравлении и искали виновников этих воображаемых преступлений. Всякий, у кого находились в руках бутылка или пакет, возбуждал подозрение; простой флакон мог превратиться в обвинительный документ в глазах обезумевшей толпы. Один молодой человек, чиновник министерства внутренних дел, был убит на улице Сен-Дени по подозрению в том, что он хотел бросить яд в кувшины виноторговца…»
Анри Жиске, префект полиции Парижа (Memoires, ч. II).
«Вчера Париж оставил известный литератор Александр Дюма, автор «Нельской башни» — спасаясь от заразы, он переехал в Швейцарию. Его коллега Оноре де Бальзак, автор «Гобсека» и «Шагреневой кожи», напротив, полон оптимизма. «Холера убивает только богатых дядюшек, — пошутил он в разговоре с нашим корреспондентом. — А мое состояние не столь значительно, чтобы холера удостоила меня своим вниманием…»
«Le Constitutionnel».
Сцена шестая
Холерный карнавал
1
— Пляши!
— Пой!
— Веселись!
Холерный карнавал несся по Парижу.
Двухколесные повозки, запряженные четверней на манер римских квадриг, грохотали по булыжнику. Вокруг скакали всадники, разодеты на самый причудливый манер. Мужчины и женщины, подбоченясь в седлах, визжали, хохотали и выкрикивали оскорбления Куме Холере.
Болезнь игнорировала выходки хамов. Труп в саване молча правил передовой колесницей. Актер из «Комеди Франсез», согласившись на рискованную роль, вырядился на славу. Маска из зеленого, как болотная тина, картона, дыры-глазницы обведены красной краской. На голове — парик чудовищных размеров, густо усыпанный пудрой. Сверху актер нахлобучил колпак из бумаги, закрепив его шпильками.
Коней Холера, пьяный до полного изумления, горячил длинной клюкой. Еле держась на ногах, он не справился бы с упряжкой, когда б не добровольцы-помощники — двое громил в полумасках с бутафорскими носами. Их руки и ноги украшало множество траурных повязок. Трепеща на ветру, повязки напоминали черные бинты мумий, сбежавших из музея.
Сунув по розе в петлицы, «мумии» ловко работали вожжами.
— Пой!
— Веселись!
— Пляши!
Толпа запрудила Латинский квартал.
Вчера целый день по улицам бродили «черти» — прицепив рога и хвосты, студенты ломились в дома, собирая складчину на «моровой банкет». Им не отказывали. Даже скупердяи-лавочники сыпали франками, как моты. Денег хватило с избытком. С утра шествие славно позавтракало на площади Согласия, под окнами морского министерства, затем отобедало на площади Бастилии, под Июльской колонной; завершить карнавал собирались знатным ужином перед собором Парижской Богоматери.
Казалось, Механизм Времени дал сбой. Мушкетеры, рыцари, вакханки, древние галлы, первобытные люди в шкурах, с дубинами в руках; тоги римлян, туники греков, плащи испанцев, кивера русских гвардейцев, сохранившиеся со времен оккупации — времена и народы слились в единую ликующую массу.
Бурля и пенясь, карнавал растекался по городу.
— Пей!
— Люби!
— К дьяволу холеру!
Одинок, не смешиваясь с толпой, в самой ее сердцевине, шел барон фон Книгге. В руке, заложив нужную страницу пальцем, он нес альманах «Альциона», присланный ему вчера из Санкт-Петербурга. Издатель опубликовал в альманахе новинку — драматическое переложение «The City of the Plague» [64] Вильсона, сделанное неким Пушкиным. Эминент любил творчество Вильсона; в особенности — блестящий и остроумный цикл статей «Ambrosianae Nodes». И полагал, что русский, взяв на себя непосильный труд, не справился с работой.
«Переводчик не имеет права на вольность. Куда это годится? — дописать от себя «Песнь Председателя» и «Песнь Мэри», сместить акценты…»
Впервые фон Книгге не понимал: что он здесь делает? Зачем присоединился к карнавалу? Он никогда не любил плебейских развлечений. Альманах, раздражение от импровизации переводчика — все это было ширмой, средством отвлечься от главного: что он забыл на кипящих улицах Парижа?
«Карнавал — словно перевод с оригинала. Страх, переплавленный в оргазм. Слияние эпох, брожение умов, растворение тел… Да, я помню оригинал. Я видел его в моих прозрениях. Лабиринт на острове, в безумной дали веков. И бурая жижа, задающая вопросы. Хуже! — она предлагала ответы. Все царства земные, видимые с ее горы — царства знаний. Она звала совокупиться — если не там, в ее клоаке, то здесь, в моих днях…»
