— Вы сегодня не в духе, — китаец приятно улыбнулся.
Они стояли на набережной Сены, любуясь Консьержери. В сумерках дворец-тюрьма терял присущую ему мрачность, приобретая обаяние воздушного замка. Он парил, опираясь на подушку из теней — каштан, подброшенный над рекой времени, удерживаемый от падения чьим-то пристальным взглядом.
— Да, я не в духе, — согласился Эминент. — Я допустил какую-то ошибку в обряде. Человек, которого я приговорил, не заболел холерой. Увы, герр Чжоу. Даже наши методы несовершенны.
От слова «приговорил» Чжоу Чжу изменился в лице.
— Жертва осталась здорова? — спросил он, с трудом возвращая самообладание. Казалось, это китаец приговорил кого-то, и неудачно. — Она узнала о вашем покушении?
— Нет и нет. Жертва ничего не узнала. И не осталась здорова. У жертвы — скарлатина. И меня это категорически не устраивает.
— Почему? Умирают и от скарлатины. Если вовремя помочь…
— Мне нужна холера, герр Чжоу.
— Я вас не понимаю.
— Согласно распоряжению властей, имущество человека, умершего от холеры, сжигают. Мне мало смерти. Мне нужен огонь.
— Какие сложности… Мы и впрямь видим по-разному. Даже такие простые вещи, как жизнь и смерть одного-единственного человека.
— А как видите будущее вы, герр Чжоу? — спросил Эминент, меняя тему.
— Мне будет проще показать. Вы согласны?
— Да.
Китаец поднял лист липы, опавший раньше срока. Достав из кармана фрака заветные ножницы, он обрезал зеленое «сердечко» по краям, превратив его в идеально ровный кругляш. Потянувшись к собеседнику, он приклеил листок на середину лба Эминента. Тот закрыл глаза и к чему-то прислушался. С минуту лицо фон Книгге ничего не выражало. Затем лоб вокруг листа покрылся каплями пота. Тонкая струйка побежала с виска на скулу.
Дрогнули губы, желая что-то сказать.
— Хватит! — Чжоу Чжу сорвал лист, искромсал его ножницами и бросил остатки в воду. — Для первого раза вполне достаточно.
— Сочувствую, — после длительного молчания бросил Эминент. — Это и впрямь трудно. Ни одной живой картины, ни единого звука. Одни… м-м… данные. Честно говоря, я не знал, что в вашей стране сейчас живет сорок процентов всего населения Земли. А потом началась и вовсе свистопляска.
…2004-й год КНР завершила с ростом экономики в 9,5 %; наращиванием государственных валютных резервов до 609,9 млрд USD; рекордным внешнеторговым оборотом в 1,154 триллиона долл. (+35,7 %); ростом населения до 1,3 млрд.
чел; валовым сбором зерна в 469,5 млн тонн; закрыв из-за нехватки пахотной земли 4735 зон технико-экономического развития…
— Проклятье! Я до сих пор помню эти чертовы цифры…
«Я — обезумевший в лесу Предвечных Числ! — вскрикнул кто-то в мозгу фон Книгге. — Вы тексты от каких затерянных страниц? Остатки от какой разрушенной Вселенной?..»
— Что это было, герр Чжоу?
«Это не для человека. Это страшный сон. Кошмар. Извини, генерал. Втайне я упрекал тебя в слишком явной человечности. Оказывается, так ты борешься с этим …»
— Китай. А как видите вы, герр Эминент?
Фон Книгге наклонился и взял с перил жалкий огрызок листка, ускользнувший от внимания Чжоу Чжу.
— Вы позволите? — он размял резко пахнущую добычу в пальцах. — Ну, после вас это совсем просто. Давайте наугад…
И двумя пальцами тронул китайца между бровями.
— Разве могут восемьсот миллионов людей жить, не борясь?
— Нет!
— Всей стране — учиться у армии!
— Да!
— Больше читаешь — меньше знаешь!
— Три года упорного труда — десять тысяч лет счастья!
— Да-а-а!
— Еще! — белыми губами выдохнул генерал Чжоу.
— Это опасно для первого раза. Слишком яркие картины…
— Я не вижу картин.
— Не видите?!
— Да. Я вижу тьму винного цвета. И слышу голоса. Еще!
— Ну, если вы настаиваете…
— Мы — красные охранники Председателя Мао! Мы заставляем страну корчиться в судорогах. Мы рвем календари! Мы уничтожаем пластинки из США и Англии; мы возвышаем над всем этим портрет Председателя Мао!
— Не любить мать! Не любить отца! Любить только страну!
— Клянемся, что ради защиты великого вождя Председателя Мао, не задумываясь, отдадим последнюю каплю крови! Решительно доведем до конца культурную революцию!
— Курс «Трех красных знамен»!
— Да!
— Еще!
— Вы уверены?
— Да! Красные знамена! Стяги династии Хань! Я вижу их!
— Войны не нужно бояться. Будет война — значит, будут мертвые. Атомная бомба не страшнее большого меча. Если во время войны погибнет половина человечества — это не имеет значения. Не страшно, если останется и треть населения…
— Каждое поколение должно иметь свою войну!
— Наша задача — покорить земной шар. О том, как работать на Солнце, мы пока говорить не будем.
— Винтовка рождает власть!
— Хватит!
Эминент резко убрал руку.
Когда китаец наконец открыл глаза, по лицу его текли слезы. Чжоу Чжу не стыдился проявления чувств. Напротив, взгляд генерала сиял гордостью. Так грязному, измученному, вечно голодному каменотесу из Кельна во сне является призрак величественного собора — не чертежи и расчеты, а воплощенная красота! — и каменотес просыпается, дрожа от неведомого ранее счастья.
— Я — ваш должник, — тихо сказал китаец. — Так говорите, холера?
— Не спешите, — ответил Эминент.
— Так говорите, холера?
— Не спешите, — ответил Эминент. — Я еще не решил.
Сцена пятая
Черный петух
1
— Отменно, господа, отменно! — ручищи мэтра Дюма грозно взметнулись. — Местами даже божественно. Доницетти велик! «Una furtiva lagrima-a-a, negli occhi suoi spunto-o-o!» Однако, либретто… Скрибб и обворованный им Обер неплохи. И этот итальяшка Романи очень старался. Но огоньку маловато. Да, именно о-гонь-ку! О-о-о! Дали бы мне либретто на пару часов! «Quelle festose giovani invidiar sembro. Che piu cercando io vo-o-o?»
Пин-эр, для которой предназначалась тирада, дипломатично улыбнулась. Торвен ограничился кивком. Этого хватило — воодушевлен, мэтр вновь воздел длани к небу:
— Я напишу Доницетти! Сегодня же напишу. Следующую оперу мы сочиним вместе. Завтра я еду в Швейцарию, мы условимся о встрече…
Поздний вечер, открытые двери театра, разъезд карет. Улица Фавор залита желтым газовым огнем. Тьма ушла ввысь, в черное небо. Возбужденные парижане живо обсуждают свежую премьеру. Странное дело, но гере Торвен никак не мог попасть в такт с веселящимся Парижем. На душе скребли кошки. Даже музыка Гаэтано Доницетти — и вправду божественная — не улучшила настроения.
Он вдруг понял, что предпочел бы остаться в гостинице — наедине с Пин-эр и заряженными пистолетами работы мастера Прела. Понять причину тревоги Зануда не мог. Вместе с эскападами шумного Дюма это вдвойне отравляло вечер.
Винить, впрочем, некого. Захотел — получил.
Началось все три дня назад, когда в гостиницу пришла очередная почта из Дании. Внимательно изучив послание академика Эрстеда, Зануда сделал нужные пометки, после чего с чувством выполненного долга перешел к письму дочери.
«Милый мой батюшка! — писала фрекен Маргарет Торвен. — Не нашли бы Вы свободную минутку, дабы встретиться с пребывающей в городе Париже госпожой Авророй Дюдеван, дабы выразить ей мое искреннее и живейшее восхищение ея романом, именуемым «Индиана»? Ежели такое неуместно, то перешлите мне, любезный батюшка, ея почтовый адрес, каковой в наших местах узнать не представляется возможным…»
