Усталый вздох был ему ответом.
— Валяйте! Рвите! Господа, за кого вы заступаетесь? Когда казаки возьмут ваш Копенгаген, как взяли Варшаву, вы запоете иное. Вы же были в России, юнкер! Впрочем, если хотите устроить драку, дуэль, рыцарский поединок — или просто зарезать меня во сне… Режьте, не возражаю.
Пан Кат сдернул окуляры, наклонился и легким, неуловимым движением подхватил с земли саблю — старинную, в богато украшенных ножнах.
— Предпочитаю сдохнуть от фамильного оружия. Держите!
Датчане переглянулись. Полковник Эрстед поймал брошенную саблю на лету, хотел что-то ответить, поглядел в стоячие глаза пана Ката — и вдруг нахмурился. Взгляд его налился тяжестью; медленно, дюйм за дюймом, преодолевая сопротивление, этот взгляд опускался на дно чужого омута.
— Ого! Да вы больны, надпоручник.
— Хотите поставить мне диагноз, полковник?
— Не хочу. Но поставлю.
«Кат» — прозвище не из почетных. Надо очень постараться, чтобы заслужить такое на войне. Пан Кат старался.
Очень.
Началось все само собой. Пленный, привезенный Волмонтовичем в расположение родного полка, оказался разговорчив. Сперва не хотел, да поручник помог. Мыча от боли, казак сообщил важнейшую новость: Богемская армия союзников идет через Рудные горы к Дрездену, чтобы оказаться в тылу у французских войск.
Императору доложили вовремя.
Императору доложили вовремя. Старая гвардия успела встретить врага у Дрездена и показать, кто на поле главный. Наполеон Первый произвел храбреца-поручника в офицеры Почетного Легиона и повысил в звании. Но еще раньше, сразу после рапорта, князь Волмонтович пустил казаку пулю в лоб.
Ему давно не было так хорошо. Словно банк сорвал — или крови напился.
Через три дня надпоручник встретил в штабе полка незнакомого офицера. Думал пройти мимо, но чужие мысли-галки гомонили на чужом языке — и князь остановился, глядя на гостя. Разоблаченного шпиона он вскоре повесил лично. Никто не возразил, но за спиной зашелестело:
«Кат! Пан Кат!»
Пан Кат не возражал. Ему было хорошо.
После дрезденской баталии бои на время стихли. Впрочем, стычек хватало — и лихих разведок, и рейдов-налетов по вражьему заполью. Всюду пан Кат был первым. Себя не жалел — и других не миловал. Пленных допрашивал сам.
Расстреливал. Вешал.
За храбрость его ценили. За все прочее… Нет, не презирали, до такого не доходило. Война — не бальный контрданс, и кровью на ней мажешься, и грязью. Однако у бивачного костра пан Кат всегда сидел один. Обычно это не смущало. Но октябрьским вечером накатила тоска — мутная, горькая. Подступила кровь к горлу, наружу запросилась.
В плохой час датчане пожаловали.
— Вы больны, князь, — повторил Эрстед. — Давайте отложим ваш антиквариат…
Он посмотрел на саблю и присвистнул от удивления:
— Не может быть! Металл! Это не серебро, не олово… Торвен, вы видите?!
Юнкер без особой охоты оторвал взгляд от лица Волмонтовича.
— Вижу, гере полковник. Какой-то сплав?
— Рукоять! И здесь, на ножнах…
— Эту накладку велел поставить дед, — с отменным равнодушием пояснил надпоручник. — Ее сняли с древнего меча, реликвии рода. Им сражался мой пращур под Грабовом. Не собирайся вы зарезать меня, я бы мог до утра рассказывать вам семейные байки… Думаю, вы правы, это сплав.
— Нет! — полковник в запале взмахнул саблей, будто разя неприятеля. — Это не сплав! Ни в одной европейской лаборатории… Господи, если бы не дурацкая война! Вашу саблю, князь, надо обязательно показать моему брату. Он — ученый, он лучше меня разбирается в проблемах химии…
— Показывайте, — пан Кат без интереса дернул плечом. — Отломите кусок на память, не жалко. Господа, вы раздумали убивать меня? В таком случае…
— Скажите, князь, — перебил его Эрстед. Свободной рукой он совершал какие-то пассы, словно пытался нащупать контур невидимого ореола вокруг князя. — Когда вы держите вашу саблю; когда металл входит с вами в контакт… Ваш магнетический флюид стабилизируется?
— Я не понимаю вас.
— Вам становится легче?
— Я не понимаю вас, — с нажимом повторил пан Кат.
Кажется, полковник угодил в самую точку, и это разозлило Волмонтовича.
— Еще один вопрос. Последний. Вы что-нибудь слышали про Месмера?
— Разумеется, — кивнул пан Кат. — Капитан Месмер, дивизионный инженер. 5-я рота саперного батальона. Он что-то просил мне передать?
— Нет, я не о капитане. Франц Месмер, врач.
— Ваш друг, полковник?
— Мой учитель.
Франц Месмер, врач.
— Ваш друг, полковник?
— Мой учитель.
— Не имею чести быть знакомым. И на здоровье не жалуюсь.
— Через год после войны, — Эрстед прекратил пассы. Лицо его стало строгим и неприятным. С таким лицом доктор заставляет упрямого мальчишку пить горькие микстуры. — Да, через год, раньше не успею. Мне надо еще за угрями сплавать… Приезжайте в Копенгаген, мы с братом поможем вам. Вы спрашивали диагноз? Я предлагаю вам лечение!
Пан Кат усмехнулся:
— Поможете? Мне? Вы не пан Бог, полковник. И ваш уважаемый брат, как я понимаю, тоже. У каждого своя судьба.
— А я бы его все-таки убил, — задумчиво сказал Торбен Йене Торвен, когда костер остался за спиной. — Голыми руками убил бы, гере полковник. Жаль, вы не позволили.
— Клевета царит повсюду, — донеслось от костра, — на земле и в небесах…
В последние месяцы Казимир Волмонтович часто пел. Имея хороший баритон, он в юности брал уроки у вокалиста Савицкого. Сейчас уроки пригодились. Надо было петь, чтобы заглушить оркестр, звучавший у него в мозгу. Скрипки, валторны, рояль, виолончели, литавры — десятки мелодий сливались в неумолимую какофонию. Съеденные, выпитые, обыгранные, расстрелянные — все они вели свою партию, напоминая, оставаясь, преследуя.
Иногда он снова забывал собственное имя.
Пение спасало.
* * *
Через неделю народы Европы встретились в великой битве у Лейпцига. За три страшных дня все решилось — окончательно и навсегда. Волмонтович понял это, когда вместе с уцелевшими однополчанами вытаскивал из мутных волн Эльстера бездыханное тело Юзефа Антония Понятовского, вождя Польши — того, кому предстояло взойти на престол Пястов.
Вождь был мертв. Польша погибла.
Надежда легла в гроб.
Наполеон, незадачливый французский «круль», ушел за Рейн — спасать собственный дом, к которому уже подступало пламя. Его время кончилось. Тем, кто остался жив, предстояло думать о себе.
— Сгибло вшиско, — черным голосом произнес кто-то, когда тело Понятовского накрыли мокрым плащом. — И мы сгибли, панове.
Никто не спорил. Волмонтович впервые возроптал на Творца. Его уже убивали и убили. Зачем было воскрешать? Ради чего? За какие грехи ему мука?
За что, Господи?!
— На битый шлях с сумой пойти? — вздохнул кто-то. — В нищие?
— Отчего же в нищие? — возразил широкоплечий парень, спасенный из речных глубин (сам плыть не мог, руку пуля перебила). — Вы, господа почтенные, поляки? Горы знаете? Айда к нам в гайдуки!
Бывший пан Кат достал запасные окуляры, приладил на переносице.
В гайдуки?!
6
Что делает гайдук?
На горе сидит, трубку турецкую курит. Раз затянется — налево глянет, не видать ли где янычара. Второй раз дым вдохнет — опять взгляд бросит, но уже направо. Если что, берет саблю острую и спешит врага в пень рубать. Если ничего — дальше табачком забавляется. Еще гайдук песни поет — такие, что волки окрестные от страха по кустам прячутся. Девок красных любит и добро по правде делит. Увидит, что у кого лишние шаровары имеются — враз отберет и нищему отдаст.
