Ему сказали, что такие слова в его устах — кощунство.
Пожав плечами, Волмонтович затянул комические куплеты. Никто не смеялся. Шутки Эрстеда также не разрядили ситуацию. Полковника назвали богохульником, хотя анекдот, рассказанный им на баке, не смутил бы и Папу Римского. Князь взялся за трость, требуя извинений, матросы взялись за ножи, и едва не случилось драки.
Команда, ворча, разошлась только после вмешательства капитана.
— Мертвецы, — сказал один матрос другому, толстому и красному от дурной крови, кивком указав на князя, — пред мачтою стоят! Вещий сон, говорю тебе, Луиджи…
— Ага, — согласился толстяк, нагло толкнув Огюста плечом. — Вещий. Ничего, и мертвецы своего дождутся…
Огюст искренне надеялся, что они доберутся до Ниццы раньше, чем на корабле случится бунт. Матросы ли прирежут пассажиров, пассажиры ли перебьют экипаж — в любом случае ничего хорошего ждать не приходилось. Он плохо спал, чувствуя, как копится раздражение, готовое выплеснуться наружу. Мерещилась баронесса, зовя вернуться в Париж; дважды снился желтозубый мистер Бейтс с пистолетом. Механизм Времени сбоил, отказываясь подчиняться. Молодой человек нервничал, не зная, чего ему хочется больше — оставаться в своем «хроносекторе» или ринуться вперед по двойной спирали?
— Прошу прощения, драгоценные синьоры! — отдав все необходимые распоряжения, капитан Гарибальди быстрым шагом направился к пассажирам. — Синьор Огюст, разрешите мои сомнения. Они мучат меня давно. Я всегда полагал, что с ростом образованности человечество освободится от язв прошлого. Как вы думаете, это верно?
— Думаю, что да, — ответил Шевалье.
И вздрогнул, сообразив, что косвенным образом подтвердил один из тезисов иллюминатов.
— Отлично! Но если мы говорим, что в Грядущем люди станут свободны, мы подразумеваем свободу для всех. Я прав?
— Вы правы, синьор Джузеппе.
— Ах, как жаль! — огорчился капитан. — Вы просто расстроили меня, синьор Огюст…
— Но почему?
— Как же вы не понимаете! Если свобода для всех, значит свобода и для попов? Для этих пиявок, шакалов, убийц? Ведь они — худшее порождение зла! Сорная трава человечества! Нет, я уверен, что люди будущего найдут лучший способ распределения свободы…
Воинствующий антиклерикализм Гарибальди уже навяз у Огюста в зубах.
Он притворился, что сверх меры увлечен видом на берег Португалии и с радостью уступил Эрстеду намечающийся диспут. Полковник, которого темперамент капитана забавлял до сих пор, принялся объяснять Гарибальди связь между общественными отношениями и прогрессом науки. Он жестикулировал, чертил в воздухе сложные диаграммы и сыпал цитатами из Адама Смита.
Капитан с увлечением комментировал, понуждая даже невозмутимого князя с трудом воздерживаться от смеха. Особенно порадовала Волмонтовича идея всем вместе, без промедления, из Ниццы отплыть в Бразилию, где заняться каперством во имя торжества республиканских идей. Гарибальди уверял, что в Рио-Гранде получить разрешение на законное пиратство — проще, чем выпить стакан молодого вина. А захват шхун с грузом кофе, вне сомнений, приблизит век свободы, распределенной наилучшим образом.
Эрстед плыть в Бразилию отказался, предпочтя каперству идею парламентаризма.
— Готовитесь в премьер-министры? — не удержался Шевалье.
— В каком смысле? — не понял Эрстед.
— В прямом, — Огюст вспомнил, что говорил ему Оракул, прячась в кристалле. — Вы по образованию кто? Юрист? Вот и станете министром юстиции. За заслуги перед Отечеством. Затем начнутся беспорядки, вас уволят…
Он напрягся, восстанавливая слова Оракула.
— Будут, знаете ли, такие беспорядки: Мартовские.
— Уже были, — возразил Эрстед. — Мартовские Иды. И уволили не меня, а Юлия Цезаря. Посредством двух десятков кинжалов. Надеюсь, в моем случае кинжалы не понадобятся?
— Вместо кинжалов вас изберут в парламент. А там и до премьер-министра недалеко. Жить будете не скажу чтоб счастливо, но долго. Напишете мемуары, опубликуете…
Название книги вылетело из головы напрочь.
— А что? — внезапно сказал князь. — Неплохая карьера, Андерс.
— Вы пророк, мсье? — расхохотался Эрстед.
— Да. А вы не знали?
— Тогда, извините, вы — скверный пророк. Даже когда наш добрый Фредерик, дай ему Господь век Мафусаила, отойдет в небытие, трон Дании найдется кому согреть своей высочайшей… э-э… Короче, воссядут, не беспокойтесь. И поеду я со своим парламентаризмом в Африку, к зулусам. Или на Северный полюс, если его откроют к тому времени. Вы случайно не в курсе, кто именно откроет полюс? На сэра Джона Росса у меня надежда слабая…
«Надо спросить у Оракула, кто откроет Северный полюс, — взял на заметку Шевалье. — Или у Переговорщика. А потом щегольнуть в разговоре… Впрочем, они все равно не поверят. Я ему: премьер-министр! — а он улыбается…»
— Скажите, — молодой человек вспомнил, что Оракул упоминал двоих Эрстедов, полных тезок. К счастью, капитан оставил их, и можно было не ломать комедию с виконтом д'Алюменом, — вы не знаете еще одного вашего однофамильца? Чтоб тоже Андерс Сандэ?
Страшная догадка пронзила Огюста. А что, если он ошибся с премьер-министром? Из двоих выбрал не того? Так вот метишь в пророки, а тебя мокрым полотенцем по носу…
— Знаю, — Эрстед стал очень серьезным. — Это мой сын, студент Копенгагенского университета. Вы намерены и ему предсказать судьбу?
Огюст хотел было подтвердить, и вдруг понял, что ничего не помнит о судьбе второго Эрстеда. Чрезвычайно неприятное ощущение: как с похмелья, когда уверен, что вчера совершал подвиги, за которые сегодня высекут розгами, но восстановить в памяти, что именно творил — непосильный труд.
Вы намерены и ему предсказать судьбу?
Огюст хотел было подтвердить, и вдруг понял, что ничего не помнит о судьбе второго Эрстеда. Чрезвычайно неприятное ощущение: как с похмелья, когда уверен, что вчера совершал подвиги, за которые сегодня высекут розгами, но восстановить в памяти, что именно творил — непосильный труд. В голове вертелось что-то смутное — профессура? бабочки-кузнечики? l'Am rique tropicale? — но слова не шли на язык.
— Ну и хорошо, — Эрстед вздохнул с явным облегчением. — Знать заранее судьбу сына не слишком приятно. Да и свою — тоже. Жизнь теряет смысл. Тяжкий крест — стоять одной ногой в будущем. А если еще и другой ногой — в прошлом… Не завидую я такому акробату.
Он высморкался и подвел итог:
— Право слово, я чуть не испугался, мсье Шевалье. Очень уж вы сейчас были похожи на одного человека. Впрочем, он вряд ли напророчил бы мне долгую жизнь и приятную карьеру.
— На кого я был похож?
— На Эминента. В тот день, когда мы с ним впервые встретились лицом к лицу.
— А где это случилось?
— На его похоронах, — спокойно ответил полковник Эрстед.
В этот миг Огюсту показалось, что он стоит не на палубе «Клоринды», при свете дня, а в старом, заброшенном доме, где полно привидений, глухой ночью. И вот-вот из скрипнувшей двери выйдет некто, звеня цепями.
Коль трупы, сложенные плотно,
В могиле общей шевельнешь,
С советником палаты счетной
Окажется фонарщик схож…
Словно почуяв его настроение, Волмонтович затянул речитатив из «Поучения беспутным малым» Вийона:
Что ни мертвец — одно и то ж,
Вот и пойми, где чьи скелеты,
