С правилами новичка ознакомили. Не воруй у своих. Не гадь, где живешь. Окрестных хлопов зря не трогай, стереги проезжих. Если берешь в селе — бери еду.
Пан Никто обычаи чтил. Еду, и ту брать отказывался. Иной была его пища — на двух ногах, с очами, расширенными от ужаса. Ночью, как заснет шайка, шел он на охоту. А чтоб внимания не привлекать, наплел про вдовушку-зазнобу на дальнем хуторе. Полезный, мол, человек, и на передок слаба.
Голодать не голодал, но и сытым бывал не часто. Вначале никак понять не мог отчего. Завет помнил: я — упырь. Значит, кровь — моя пища. В человеке крови много, захлебнуться можно с непривычки, а не радует. Вскоре догадался — не в крови сладость. Самое приятное, это с едой поговорить. Хоть два слова, а не в пример вкуснее выходит. Главное же — имя спросить.
Имя, имя, имечко.
Агнешка, Яцек, Войтек, Малгожата, Рихард, Мария…
И сны потом приходят яркие, приятные. Про дальние земли, про чужие города. Про людей незнакомых, интересных. После таких снов бодрым встаешь, сильным. Иногда снилась женщина. Пани Никто. Ее ногти чертили у него на спине дивные руны. Ее пот язвил эти письмена, придавая им смысл. Потом бородатый казак вгонял пику в живот пану Никто, и надпись на спине вспыхивала огнем, обещая жизнь вечную.
Насчет вечной — ладно, а от разбойной жизни он окреп. Говорить научился, улыбаться. Заодно и карты вспомнил — видать, прежде был мастак. Разбойники часто перекидывались — от скуки, или судьбу испытать. Взял пан Никто в ладонь картонки засаленные — и чуть не расхохотался в голос. Громко думали разбойнички, губами от усердия шевелили.
Хочешь — мысли слушай, хочешь — по губам их глупым читай.
Выигрывать не рвался. Злой в шайке народ, мстительный. Заподозрил пан Никто — не один он кровушкой людской пробавляется. От двоих таким духом несло, что сразу за кол осиновый схватишься. Сам он, правда, осины не боялся — и серебряные талеры в пальцах без страха вертел. Зато костелы обходил стороной, смотреть не мог. А уж крест сотворить — и помыслить жутко.
Упырь, пся крев!
Летели дни-ночи. Война далеко ушла, в земли швабские. Начали власти возвращаться. Сперва в городах освоились, затем по селам пошли. Старосты, стражники, судьи каморные да возные, писаря-кляузники с гусиными перьями наперевес. В деревнях покрупнее стали русские отряды постоем.
Не шибко забалуешь!
Атаман-немец совет собрал. Одна голова только на плахе хороша. Но что присоветовать? Разбежаться? — каждому на все четыре стороны, чтоб дольше ловили. Можно, конечно. Жаль, серебра в запас накопить не успели, а о золоте и думать не смей. Звенела медь в карманах — и то спасибо.
Предложил ушлый шваб перед тем, как на все стороны, соседний городок обчистить. Там ярмарка собиралась — вот тебе и серебришко, и золотишко, а барахла несчитано. Послушали разбойники — и согласились. Послушал пан Никто и решил: не риск это — глупость смертная. Разбойников — взвод, а из стражи ярмарочной хоть полк формируй.
И народу в городе Радоме уйма, и гусары, синие ментики, в предместье стоят.
Вызвался в разведку — стражников посчитать. В город поехал на коне, с узлом вещей. Мол, платье запасное, для дела нужное. Кроме платья, вез полезные бумаги — зря, что ли, с выпитых собирал? Много их скопилось, на разные имена, со всякими печатями.
Хоть до самого Парижа езжай!
Так бы и вышло, но случилась с паном Никто история. Бродил он по радомским улицам, сквозь толпу протискивался. Стражников не считал — думал. Бежать надо, а денег нет. Но не в деньгах счастье. Упырь он, пся крев! В лесу еще спрячешься, а на битом шляху? Первый обед, и прибьют колом к сырой земле!
В кабак завернул — там шум да грай. Заезжий пройдоха народец в карты обчищает. Талеры-рубли весь стол устлали; кто плачет, кто воет, кто ствол пистолетный к виску тянет. А пройдоха знай себе усы крутит да колоды новые распечатывает. Присмотрелся пан Никто: нечисто играет шулерок. Галки у него в голове с хитрецой галдят. И колоды непростые, и пальцы не пустые.
Хмыкнул, медяки из кармана вынул.
Сел к столу.
— Знал я одного офицера, — спустя час сказал пройдоха. — В трактире познакомились, под Ниджицей. На ваш манер играл, уважаемый… И ликом схож. Не родственник?
— Имя? — равнодушно спросил пан Никто.
Выслушал, помолчал; вытряс у пройдохи туза из рукава. Когда шулер в окошко прыгнул, спасаясь от разъяренного народца, от смерти верной, мучительной, пан Никто бросил карты на стол, глаза закрыл…
Пан Никто?!
Князь Волмонтович, поручник 8-го уланского полка, зацный шляхтич герба Божаволи — в голубом поле серебряная передком вверх подкова ! — кусал губы, чуть не плача. Вот почему он спрашивал имя у тех несчастных! Не их имя выведать пытался — свое искал!
Нашел…
За карточных столом, посреди лихой игры. Что гора серебра, что золота куча — нашел! Вспомнил! И кровь проклятую пить больше не тянет.
Не упырь он был — безумец.
Легко, по-молодому встал Казимир Волмонтович. Сгреб выигрыш, оставив горсть монет восторженным зрителям — выпейте стаканчик за мое здоровье! Именины у меня, холера ясна! Мы тут картишками балуемся, а товарищи-уланы кровью умываются. Война далеко, значит, надо спешить. Бумаг вдосталь, а насчет прочего Судьба распорядилась.
Пан Игрок аккуратно собрал карты и сунул в карман.
На память.
4
— Прежде чем начнем игру, разрешите одно замечание, майне геррен. Я бы не навязывал своего мнения, но за столом присутствуют молодые люди. Рискну заметить, очень молодые. Во время игры следует быть хладнокровным — вот главное условие. Необходимо хоронить в своей душе все движения, которые выражают радость при выигрыше и скуку при проигрыше. Счастье не любит, чтобы вслух радовались его благодеяниям. Это старая картежная мудрость, которой я охотно делюсь с вами…
Уверенный вид, бодрая улыбка. Прическа — волосок к волоску, маникюр на ногтях. Что еще? Платье — богатое, но неброское, на безымянном пальце — перстень с карбункулом; туфли с серебряными пряжками.
И, конечно, окуляры. Черные, будто в саже. Глаза — зерцало души, а посему незачем в него глядеться любопытным партнерам.
— В штосс? Право, никакого разнообразия! Никто не желает в бульот? Жуткая память о якобинском терроре! — говорят, эту игру изобрели смертники Консьержери. Ничего сложного, можно впятером или втроем… Ну, как хотите.
Ничего сложного, можно впятером или втроем… Ну, как хотите. Если иных претендентов нет, я банкую.
Едва шумный Радом остался за спиной, из-за туч выглянуло солнце, заскучавшее от долгих дождей. Заиграла в прорехах небесная синь, мир Божий улыбнулся от радости…
Застонал Казимир Волмонтович, губу закусил, чтобы криком не изойти. Словно бритва, резанул свет по глазам. В лесу кроны деревьев спасали, в село он с темнотой выбирался; шел по городу — в тень прятался. Выходит, не простил его Отец Небесный? Не отпустил грехи? Кому солнечный свет не мил? Ясное дело кому…
Х-холер-ра!
Сжалился Всемогущий, задернул синий полог. Хотел князь «Pater noster» прочитать, да не смог. Спеклись губы.
В ближайшем городе завернул пан Игрок в аптеку, приобрел окуляры со стеклами, темными, как ад, и в запас две пары купил. Заодно в соседнюю лавку зашел — трость по руке подобрать. Вещь с немалой пользой. К цивильному платью сабля не подходит; вражью форму одевать — противно, родную уланскую — опасно. Да и что за карточных дел мастер со смертью в ножнах? Трость же в умелых руках чудеса сотворить может.
