«Так вот что имел в виду Карно!..»
— Несчастный человек, мсье. Конечно, я помню его, нашего дорогого профессора Лебона! Вообще-то он — Лебон де Гамберсэн, но в те кровавые дни за приставку «де» платили головой. Мадам Гильотина не разбирала, принц ты или инженер!
— Его казнили?
— Что вы, мсье! С ним все вышло гораздо хуже…
Не понимая, что может быть хуже гильотины, Торвен молча смотрел на старичка. Тот платил ему ответным вниманием, сморкаясь и утирая глаза платочком. Слезы течь не хотели, архивариус тер изо всех сил, и наконец добился результата.
Одинокая и скупая, как ростовщик, слеза покатилась по щеке.
— Если мсье хочет узнать ужасную, леденящую душу историю, пусть обождет десять минут. Короткий день, мы скоро закрываемся. Рядом есть кабачок — «Крит», славное местечко. Скромный ужин, бутылочка винца, и мсье получит настоящее удовольствие.
— Отчего бы вам не рассказать мне историю прямо сейчас?
Торвен демонстративно потянулся за кошельком.
— Нет-нет! — рискуя рассыпаться в прах, старичок замахал руками на глупого мсье. — Я не буду рассказывать! Я буду кушать ужин! Рассказывать будет папаша Бюжо, кабатчик. Он все знает, мсье, он все подаст в лучшем виде…
3
— Бюжо! Накрой нам стол, Бюжо!
— В долг больше не дам! — отрезал кабатчик.
— Какой долг? Я привел клиента !
«Крит» был знаком Торвену. Сюда он заглядывал с капитаном Гарибальди; здесь познакомился со вспыльчивым Огюстом Шевалье. Заведение средней руки, тихое и неприметное. Сейчас кабачок пустовал — архивариус, торопясь не упустить добычу, закрыл патентное бюро раньше обычного. Часа через полтора в «Крит» нагрянут студенты, лавочники, шлюхи; проснется безногий инвалид, мирно дремлющий в углу, затянет «Старого капрала»…
— Так я накрываю, мсье?
Кабатчик испытующе пялился на Торвена. На клиента , которого привели. Лицо папаши Бюжо выражало противоречивые чувства. С одной стороны, на нем читалась законная радость: стол означал прибыль. С другой же стороны… Нет, сравнение, при всей его абсурдности, попадало в точку.
С одной стороны, на нем читалась законная радость: стол означал прибыль. С другой же стороны… Нет, сравнение, при всей его абсурдности, попадало в точку. Кабатчик напоминал актера, которого в разгар попойки стали уговаривать прочитать монолог из «Мнимого больного». Что вам стоит, сто раз читали, валяйте в сто первый…
— Я ничего не слышал о газовом двигателе Лебона, — сказал Торвен, ожидая, пока объявится ужин (вернее, поздний обед). — Им что, никто не заинтересовался?
Старичок ухватил бутыль анжуйского — первую ласточку его весны. Ловко разлил по стаканам: Торвену — на донышко, себе — до краев. Архивариус был похож на призрак, явившийся из глубин прошлого века: кафтан с косыми фалдами, гетры, панталоны в обтяжку… Сверчок, стрекочущий на груде патентов, он возбужденно раздувал ноздри, принюхиваясь к аромату вина.
— Бюрократы, мсье! Чинуши! О, как мы обрадовались, когда Наполеон взял на себя ответственность за Францию… Мы же не знали, что это такое — свора императорских чиновников! Бедняга Лебон носился со своим двигателем, как бесприданница — с девственностью. Норовил всучить всем и каждому. В ответ его травили, гнали с работы, мешали исследованиям. Нищета, мсье! Когда б вы знали, до чего она противна, кислая старуха — нищета…
Стол мало-помалу заполнялся. Устрицы, копченые колбаски, обжаренные на решетке; утиная грудка под ягодным соусом, ломти сыра… Чувствовалось, что не будь рядом со старичком Торвена, архивариус довольствовался бы куском хлеба с холодной говядиной.
— По второй, мсье? За несчастного профессора Лебона! Все, чего он добился, — краткий триумф в отеле «Сеньеле». Ему позволили разместить там десятка три газовых рожков. Я видел эту красоту своими глазами! Рай, мсье! — истинный парадиз. На смертном одре я вспомню, как сверкала зелень сада в свете фонарей — и отойду с миром…
Отходить архивариус не спешил. Напротив, допив второй стаканчик, он вцепился здоровыми, молодыми зубами в колбаску и живо расправился с ней. Следом настал черед утки. Папаша Бюжо, любуясь пиршеством, маялся за стойкой — ни дать ни взять, премьер-тенор, ожидающий в кулисах: когда же его вызовут на сцену?
Честно говоря, Торвен ничего не понимал.
— И тогда Лебон обратился в военное министерство? — попытался он натолкнуть старичка на нужную тему. — Я прав?
— Мсье — провидец! Оракул! Кумская сивилла! Конечно же, куда идти отверженному в Париже, если не в военное министерство? Но замечу, — старичок понизил голос до зловещего шепота, — что господин Лебон оказался умнее, чем о нем думали. Он пошел к военным не с чертежами двигателя. О, он нес им подлинную изюминку! Нес — и не донес. Бюжо! Мы ждем вашего рассказа…
Унылый, кабатчик подсел к ним за стол.
— Он заставляет меня по сто раз повторять эту историю, — пожаловался паша Бюжо, — как злобный арабский Шахерер. Водит и водит, а я чеши, значит, языком…
— Как кто? — изумился Торвен.
— Шахерер. У него была жена Хушизада, которая знала уйму сказок…
— Шахрияр! — Торвен вспомнил томик «Тысячи и одной ночи» в переводе Галлана, которым зачитывался в юности; а еще точнее — до войны, где сгорела его юность. Позднее, охладев к развлекательному чтению, он подарил книгу Андерсену, чем вызвал ликование последнего. — Шахрияр и Шахерезада!
— Может, и так, мсье.
Я не люблю арабов. Почему бы им не брать хорошие имена: Пьер, Жан, Марго? Ладно, не в арабах дело. У меня был брат, мсье. Хорошее французское имя: Анри Бюжо. Он кончил жизнь на каторге, но речь не об этом. В 1804-м Анри исполнилось семнадцать лет — мальчишка, глупый и дерзкий…
«Я в 1804-м был ребенком, — Торвен отпил глоток анжуйского. — Гораздо младше, чем Анри. Все были живы: папа, мама, братик Бьярне. А через три года ракеты Конгрева упали на Копенгаген. И Белый Тролль пришел в огонь — за мной. Там, в огне, и сгорело твое детство, юнкер Торвен».
— Вас ведь интересует инженер Лебон, да? Так вот, Анри следил за ним в день убийства…
* * *
Анри следил за инженером от острова Святого Людовика — начиная от дома № 12 по Сен-Луи-ан-Л'иль, где инженер снимал квартиру. Погода была скверная, то и дело срывался дождь, и Анри намаялся, ожидая у перил моста, пока объект наблюдения соизволит выйти. Заказанное дельце, с точки зрения парня, было бы удобней провернуть у подъезда — вместо того, чтобы тащиться через весь город, прячась за углами и столбами. Никого нет, занавески на окнах задернуты…
Но Живоглот сказал: «Цыц!» — а с Живоглотом не спорят.
Атаман шайки, к которой имел честь принадлежать Анри Бюжо, был прав. Остров Святого Людовика считался местом тихим, а главное, «нравственным». Здесь жили приличные, благонадежные люди. Они редко выезжали в «свет» — так обитатели Сен-Луи называли остальной Париж; спать ложились рано, и с заходом солнца жизнь на острове замирала. Затевать шум на Сен-Луи-ан-Л'иль — верный шанс нарваться на полицию. Если инженер, как предупредил атамана заказчик, и впрямь собирается в военное министерство, не смущаясь поздним часом, — по дороге найдется сотня уютных местечек, чтобы потолковать без свидетелей.
Инженер вышел, закутанный в плащ с пелериной, но без зонтика. Шляпу он низко надвинул на брови. В сумерках он выглядел достойно, но от острого глаза Анри не укрылась штопка на плаще и потрепанные края шляпы. Последнюю неделю, хвостом сопровождая инженера в его скитаниях от одного ведомства к другому, парень убедился: этот мсье бедней церковной мыши.
