Мир суетился вокруг, говорил на разные голоса, спрашивал, волновался. Мир даже гневался. Порой это было смешно. Особенно повеселил врач — он долго уговаривал Огюста завещать свое воскресшее тело для блага науки.
— Послужите прогрессу, государь мой! Умоляю вас!
Жрец медицины не возражал бы отправить редкий экземпляр в прозекторскую, не откладывая в долгий ящик. Шевалье нашел в себе силы отшутиться — и забыл про нахала. Как и про инспектора с протоколом о прекращении следствия «ввиду наличия отсутствия трупа, равно как явных признаков ранения». С другими посетителями было сложнее. Волновался Тьер, сердился Николя Леон, хмурился суровый датчанин Торвен.
Баронесса не пришла.
Вначале это не слишком огорчало, но к вечеру накатила тоска. Ее мутные волны подмывали истончавший лед спокойствия. Шевалье честно пытался думать об ином. О Сен-Симоне, о товарищах из Общества. Об Эваристе Галуа. Многое из того, что еще недавно казалось ему необыкновенно важным, потускнело, уплыло вдаль. Борьба за светлое будущее виделась мышиной возней у подножия чана с булькающей жижей. Зачем суетиться? Грядущее все равно настанет. И — бултых в котел, как обещают граждане кюре в воскресных проповедях. Может, надо как-то иначе? Хорошо бы расспросить Андерса Эрстеда ( этого , не седого премьер-министра!), чего добивается он…
В минуты сна он видел далеко, у горизонта, золотистое сияние. Неужели там расположен Град Грядущего? Не Париж из серебристого алюминиума , не жуткое болото, а настоящий, чудесный Париж, которого Огюст даже не в силах представить?
Золотая дымка гнала тревогу.
Двое в черных, до земли, плащах неслышно крались вдоль забора. Шляпы на нос, спины сгорблены, из-под ткани торчат зловещие орудия — шпаги? Кинжалы? Шаг, еще один. Остановились, переглянулись, прислушались…
Продолжили путь.
Торвен едва сдержался, дабы не протереть глаза. Зрение, конечно, пошаливает, но такое ни с чем не спутаешь. Парочка оперных персонажей, заблудившись, вместо «Com die-Francaise» явились к лечебнице Кошен. Сейчас остановятся, выйдут на авансцену, споют дуэтом…
Остановились. Петь не стали, ограничились шепотом. Тот, что повыше, указал на больничные окна. Другой — узкоплечий коротышка — приложил палец к губам, с недоверием помотал головой.
Из темноты соткалась Пин-эр, вопросительно тронула за плечо. Двое — пустяки. Не пора ли свежевать, гере Бумажный Червь? Зануда в просьбе отказал. Не будем кровожадными. Ну, в плащах, ну, гуляют. Не критично.
Вдруг и в самом деле — споют?
Плащи пошушукались, осмотрелись. Приблизились к стене лечебницы, уставились вверх — туда, где темнели окна палаты с беднягой — везунчиком! — Шевалье.
Приблизились к стене лечебницы, уставились вверх — туда, где темнели окна палаты с беднягой — везунчиком! — Шевалье. Торвен взялся за рукоять пистолета; поразмыслив, убрал руку. Не понадобится! Узкоплечий казался знакомым. Не то чтобы близким…
Застегнув сюртук, он жестом отослал Пин-эр обратно во тьму, поудобнее перехватил трость. Шагнул вперед, больше не скрываясь.
— Добрый вечер! Господин Галуа, если не ошибаюсь?
Как и ожидалось, в первый миг руки несостоявшихся теноров нырнули под плащи. Но смертоносные кинжалы не рассекли летнюю ночь. Вместо этого раздалось удивленное:
— Да-а-а… А вы… Мсье Торвен?
Юный художник Альфред Галуа не без смущения снял широкополую шляпу — то ли из вежливости, то ли желал выбросить.
— Молодые люди! — сурово начал Зануда. — А известно ли вам, что такие прогулки опасны? Первый же полицейский потащит вас в участок — и будет прав. Кстати, вы можете снять маску.
Реплика предназначалась второму, оставшемуся в шляпе.
— Это не маска, синьор! — с обидой прозвучало в ответ. — Это, между прочим, бинты. Я пострадал во время научного опыта во благо человечества!
Зануда всмотрелся: действительно бинты. Толстым слоем, один нос торчит. Если сложить все вместе, получится итальянец («синьор!»), наверняка студент и, само собой, карбонарий.
— У Асканио колба взорвалась, — подтвердил Галуа-младший. — Вроде не должна была, мы все проверили… Мсье Торвен, мы понимаем, что выглядим… э-э… странно…
— Но Огюста надо спасать! — петушиным фальцетом подхватил Асканио. — Mamma mia, если его сегодня же не спасти… Его арестуют, закуют в кандалы, отправят в замок Иф!
Торвен вздохнул. Как говаривал полковник Вали-Напролом: «Самое страшное, юнкер, если у тебя в роте заведется герой». А тут не один герой — целых два. В шляпах.
И как с этим явлением прикажете бороться?
— До утра не арестуют. А утром вашего друга в больнице уже не будет. В скором времени он и с Парижем распрощается. Парни, предупреждаю: если вы сейчас увидите китаянку в халате — это не призрак, а мадемуазель Пин-эр. Добрый совет: никаких резких движений! А уж влюбиться — упаси вас Бог…
Прощались у главного входа.
Молодые люди хотели лично убедиться, что возле ворот не дежурит полицейский караул. Удостоверившись, они, однако, решительно заявили, что намерены бороться за правое дело, умирать, сражаться, истекать кровью и гнить за ржавыми решетками. Зануда хотел уточнить последовательность, но не успел. Ночную тишину нарушил перестук копыт. Из мрака соткалась Пин-эр, ухватила его за рукав; Торвен толкнул в спину итальянца, пострадавшего во благо человечества…
Альфред оказался проворней, отскочив от предателя-фонаря.
Карета — большая, с резными гербами над дверцами. Не полицейская — люди префекта выбирают транспорт поскромнее. Соскочив с запяток, лакей отворил дверцу, опустил ступеньку-лесенку. Синьор Асканио хотел присвистнуть, но вовремя зажал рот ладонью. Его приятель рот, напротив, раскрыл.
…В черном платье, в черной шляпке, под густой вуалью. Голова гордо поднята, в маленькой твердой руке — стек. Вышла, не оглянулась, по сторонам не посмотрела — шагнула к больничному крыльцу.
Королева!
— Я ее знаю! — растерянно прошептал Галуа-младший.
— Это!.. Она!..
Уточнять Торвен не стал — успеется.
— Amore, оh, amore! — томно вздохнул итальянец.
3
— Мсье Дювалье! А это не опасно?
— Ну разумеется, опасно, мадам!
Воздухоплаватель мужественно усмехнулся, подкрутив пышные усы. Жест всегда производил впечатление на экзальтированных дамочек. Со своей ролью Дювалье давно свыкся: хочешь зарабатывать деньги на полетах — подай себя публике на золотом блюде.
Главное — не переусердствовать.
— Но, если соблюдать необходимые меры предосторожности, риск минимален. В первую очередь следует остерегаться открытого огня. Сударь! Да-да, вы! Я бы попросил вас не курить рядом с шарльером. Оболочка наполнена водородом, а сей газ чрезвычайно взрывоопасен. Вы же не хотите погубить себя, а заодно и десятка три благородных парижан?
Тщедушный зевака в ужасе шарахнулся прочь и, отбежав шагов на двадцать, принялся отчаянно гасить трубку. Трубка сопротивлялась, извергая клубы дыма, подобно работающей паровой машине. «Странное дело, — подумал воздухоплаватель, сам заядлый курильщик. — Стоит, увлекшись беседой, забыть о трубке на пару минут, как она гаснет. А когда нужно ее поскорее затушить — поди, попробуй! Стоит поразмыслить об этом на досуге. Вдруг здесь скрыта некая закономерность?»
Ко всем прочим достоинствам, Анри Дювалье обладал философским складом ума. Что нисколько не мешало ему регулярно ввязываться в истории.
