Горький вздох Волмонтовича был слышен даже на улице. Торвен развел руками. Иного от Вали-Напролом он не ожидал. Все верно, господин полковник, первое дело — раненые.
Остальные сами о себе позаботятся!
3
— Поразительно, государи мои! Фан-тас-ти-ка!..
Врач кашлянул со значением и повернулся к Эрстеду, безошибочно определив в нем старшего.
— Честно говоря, вчера я был уверен, что этот случай никому не интересен. Ни в плане медицинском, ни, извиняюсь, в социальном. Таких бедолаг к нам привозят часто. Они наскучили всем — семье, полиции, репортерам. Парижу подавай иные сенсации…
Эрстед вежливо кивал и поглядывал за спину лекаря — туда, где на узкой койке лежал Огюст Шевалье. Ближе его не подпускали. Врач, еще недавно равнодушный к пациенту, как Будда — к соблазнам, сегодня кружил над больным, будто гриф-стервятник.
— Проникающее ранение в брюшину. Случай кристально ясный. Но взгляните, умоляю вас! — он откинул шерстяное одеяльце, демонстрируя гостям Огюста, нагого, как в мертвецкой. На казенную сорочку для доходяги лечебница Кошен поскупилась. — Рана практически зарубцевалась! А шрам! Это прелесть, а не шрам!..
— Так не есть! — вырвалось у князя. — Не должно быть! Пан врач! Мсье! Удостоверьтесь еще раз, что молодой пан жив. Что он не есть… кто-то другой…
Кривился бледный рот. Длинные пальцы то и дело сжимались в кулаки. От волнения у Волмонтовича прорезался жуткий акцент. Торвен, сидя в углу на табурете, видел, что поляку нынешнее чудо не по душе. Хладный труп под белой простыней устроил бы его не в пример больше.
— Он жив, — вмешался Эрстед. — Не спорьте, Казимир. Движения мышц, пульс, температура. Я понимаю ваши сомнения, но, с другой стороны, верю докторам и собственным глазам…
Князь фыркнул, скрестив руки на груди.
Снежинка искала врага. В черной бездне, в зимнем вихре.
Где? Кто?!
Мелькнуло и сгинуло лицо д'Эрбенвиля, искаженное яростью. Мясник, убийца за сотню сребреников. Явилось, как на сцене театра — хмурый датчанин Торвен приподнимается на локте, его сюртук рвется, брызжет огнем. Д'Эрбенвиль вскрикивает, опирается на саблю; клинок ломается под весом падающего тела.
Гори в аду, иуда!
— Напишу статью! — врач потер руки, воркуя над своим пропуском в Академию Медицины.
Гори в аду, иуда!
— Напишу статью! — врач потер руки, воркуя над своим пропуском в Академию Медицины. — Непременно! В «Арч мал кур», в «Ля пресс медикаль»… Пусть только посмеют не напечатать! Знать бы причину… вначале думал — мерещится…
Он наклонился к пациенту, осторожно приподнял левое веко.
— Вы это тоже видите, государи мои?
Взгляд Огюста Шевалье был темен и пуст — сознание не вернулось. Но не пуст был зрачок — в центре черного озерца мерцал свет. Серебро, пушистые лапки, симметрия зимы…
— Снежинка? — растерявшись, предположил Эрстед.
Тускнеет, исчезает, гаснет…
Растаяла.
Следуя совету философа Секста Эмпирика, Зануда от суждений воздержался. В годы давние, военные, он насмотрелся на раны и прекрасно знал, от чего люди умирают. Но война научила и другому: случается всякое, майне гере. Иногда Смерть промахивается, иногда — шутки шутит. Француз жив, и это факт. Другое дело, каковы будут выводы из этого факта.
— Нам лучше уйти, панове! Андерс, честью клянусь, не Божья это воля!
— Оставьте, князь.
— Вы все забыли, Андерс!..
…может, полиция? Галуа-младший уверен, что его брата убили головорезы из префектуры. Сначала революционер-математик, потом — революционер-грузчик…
Широки ворота префектуры, словно в Преисподней. Всякие заходят — игроки, беглые каторжники, воры, разбойники, Видоки. Только дураков там нет. Посылать шайку в Булонский лес во главе с трижды «засвеченным» агентом Топазом? Это ли почерк Жиске, префекта-кудесника?
Нет, не полиция. Кто остается?
Эминент?
— Будьте справедливы, Огюст. Забудьте про мораль, бог с нею…
Князя не слушали.
Врач, щелкая языком от изумления, вновь и вновь демонстрировал шрам, бледнеющий на глазах: «С ума сойти!» Эрстед внимал лекарским восторгам с явным облегчением. Божья воля, чья-то иная, но одним грехом на душе меньше. Торвен же ушел мыслями в дела практические, от чудес далекие.
Если полиция уже получила приказ об аресте карбонариев, значит, через заставы не проехать. Есть путь через катакомбы — знаменитую парижскую Клоаку. Но его поди-сыщи, опередив глазастых ищеек. Нет, катакомбы — это романтика, причем дурная. Черные плащи, белые кости… Стихия земная отпадает. Что остается? Стихия воздушная? Помнится, бравый полковник недавно бежал из Парижа на воздушном шаре, и никто не пострадал…
Не считая копенгагенской Ратуши.
Воспарив в выси горние, он не заметил, как исчез врач — не иначе, статью кропать удрал. Остальные тоже начали собираться; Волмонтович — с видимым облегчением.
— Будь мы в Китае, господа, — криво улыбнулся Эрстед, — я бы предложил непротиворечивую теорию…
— Будь мы в Трансильвании, я тоже, — буркнул князь.
Луч солнца, протянувшись от окна, шарил по лицу молодого француза — словно желал растопить снег под веками.
— Есть логика, а с логикой не поспоришь…
Упрек Эминента звучал устало. Отставной алюмбрад не гневался на глупого сен-симониста. Он честно пытался объяснить.
— Я должен быть последним из злодеев, чтобы убивать людей, не причинивших мне зла.
Хорошо, допустим, я злодей. Я решил отправить вас к праотцам. Сколько раз я мог это сделать? На кладбище, после похорон Галуа, мистер Бейтс предлагал разыграть самоубийство. Он фантазер, наш Бейтс, а фантазии порой заводят в могилу. Вас закопали бы под чьим-то гробом — и все. В худшем случае закопали бы живым…
В мире снежинок нет места страху. И хорошо, что нет. Скверная картинка: приказ барона фон Книгге — и вот здоровяк Ури раскапывает чужую могилу, мистер Бейтс, зубасто улыбаясь, связывает жертву веревкой…
— Андерс, вы обещали меня слушаться. Идемте отсюда, скорей!
— Куда вы торопитесь?
— В Писании сказано: пусть мертвые хоронят своих мертвецов…
— Ну, нашему молодому другу сие не грозит, — Эрстед склонился над раненым, с заботой накрыл его одеяльцем. — Помнишь байку про святого Себастьяна, покровителя ландскнехтов? Встретишь его дождливой ночью — любая рана зарубцуется. Мсье Шевалье! Вы меня слышите? Признаться, вы нас здорово напугали…
— Андерс, не говорите с ним! Это опасно…
— Оставьте, князь…
— …отравление на приеме у баронессы. Глоток лимонада — и у вас холера. Выстрел из-за угла, когда вы уходили с баррикады. Кто бы стал разбираться? Логика, Огюст. Принцип Оккама — отсекайте лишнее. Вас пригласили на встречу в Булонь. Вас туда сопровождали…
Снежинка молчала. Да, честный Торвен пристрелил негодяя. Но чуть позже, чем следовало бы. Хромец мог быть пешкой, которой поручили организовать доставку жертвенного агнца к стенам аббатства.
— Кого вы искали, Огюст? Человека, о котором я вас предупреждал?
Голос превратился в еле различимый шепот.
— …некто, умный и богатый, мечтает совершить то, что не удалось вашему императору. Он собирает армию — не из солдат, из ученых. Пытается закрыть остальным доступ к наиболее важным открытиям…
Лицо Эминента исчезло, сменившись иным, тоже знакомым — пусть Шевалье видел его лишь однажды, в бреду. Волна благородных седин, мощный лоб без морщин, волевые бугры в углах рта. Мешки под строгими, глубоко посаженными глазами; между бровями — асимметричная складка… Таким он станет через много лет — когда выйдет из тени и сбросит маску, чтобы занять пост премьер-министра Дании.
