Снежинке хотелось домой. С каждым мгновением ей становилось все хуже, все тяжелее. Скользи, падай, крутись в черном вихре…
Больно!
Сцена вторая
Черный Гном-Расчленитель
1
Как-то, в очередной раз оставшись на мели, Ханс Христиан Андерсен решил всерьез заняться датским фольклором. Его, как патриота, огорчало пренебрежение высокомерных коллег-литераторов к легендам Отчизны. Стыдно вспомнить, но единственный сборник датских сказок издал не датчанин, даже не швед, а самый настоящий немец — Якоб Гримм, старший из братьев. Терпеть такое Андерсен был не намерен и, захватив обязательную веревку, в тот же вечер отправился в народ: слушать и записывать.
Вернулся он через десять дней, без веревки, башмаков и шляпы, зато с толстой тетрадью — и сел за работу. Задуманные им «Датские сказания из народных уст» предназначались для детей, дабы воспитать в них любовь к Родине.
Первый вариант был опробован на Каре-Непоседе, внуке привратника в особняке академика Эрстеда. Помешать не успели — Андерсен продекламировал Непоседе легенду, именовавшуюся «Замок Кровавой Руки». Результат озадачил всех, и прежде всего автора. Каре, шалопай и драчун, неделю ходил тих и молчалив, категорически отказывался ночевать один (деду пришлось потесниться в его каморке), а с закатом солнца боялся выглянуть на улицу.
Когда его спрашивали о причине, он начинал заикаться.
Следующую легенду гере Торвен решил выслушать лично, с глазу на глаз, понадеявшись на крепкие нервы и военный опыт. Выдержал, похвалил, однако перед сном попросил дочь, дабы та озаботилась принести в его спальню канделябр с полудюжиной свечей. Заснуть, впрочем, не удалось, даже с заряженным пистолетом на туалетном столике. Наутро, дождавшись прихода литератора, Зануда убедительно посоветовал ему не спешить и основательно поработать над стилем, дабы юные датчане в полной мере оценили глубины народной мудрости.
Вспомнилась эта поучительная история не зря, ибо услышанная Торвеном легенда называлась «Черный Гном-Расчленитель». И начиналась она рассказом о том, что руки у Расчленителя были хоть и маленькие, но очень сильные — и холодные, как февральский лед.
— Да скорее же, мсье Торвен!
Твердые и холодные, как февральский лед, пальцы вцепились в плечо. Зануда и сам не понял, как оказался в рессорной коляске — сзади от кучера, справа от седока. Того, что схватил его гномьими ручками.
— Господин Тьер! — проникновенно вздохнул Торвен. — Я был бы очень вам обязан, если бы вы изволили пригласить меня иным способом…
— Крайняя необходимость! — прозвенело в ответ. — Вежливость — смазка для эшафота! Малой петлей… Пошел!
Последние слова предназначались кучеру. Тот щелкнул кнутом, отправив коляску по загадочной «малой петле». Между тем гномик — бывший товарищ министра финансов, депутат Луи Адольф Тьер — натянул верх коляски, скрыв седоков от досужих взглядов.
Зануда решил не спорить. По крайней мере, до выяснения причин беспардонного похищения. В глубине души он был рад неожиданной задержке.
Все лучше, чем идти в лечебницу — на свидание со Смертью.
Этим утром он одевался с особым тщанием. День обещал быть жарким, но Торвен надел новый сюртук. Скромные туфли, шляпа с узкими полями, обязательная черная повязка на рукав. Трость. Постарался мастер, как новенькая!
Солидно, серьезно, скучно — в самый раз.
Оставьте алый бархат,
Миронтон, миронтон, миронтень,
Оставьте алый бархат
И светлый свой атлас!
Собирался не на праздник. На всякий случай решил приехать к девяти. Мало ли зачем может понадобиться свидетель «дуэли»? Вдруг найдется совестливый инспектор, которого заинтересуют его показания?
Мальбрук наш славный умер,
Миронтон, миронтон, миронтень…
Фиакр он отпустил за два квартала — хотелось пройтись, прежде чем глотать воздух лечебницы, пропахший микстурами и миазмами. Торвен понимал, что это слабость, недостойная Лесного Ореха. Увы, постарел орех, треснул, высох.
Коляска Тьера ждала его недалеко от входа.
Торвен понимал, что это слабость, недостойная Лесного Ореха. Увы, постарел орех, треснул, высох.
Коляска Тьера ждала его недалеко от входа.
— Только бы Гизо не стал премьером! Тогда все, мсье Торвен, конец. Конец нашей партии, Франции, мне…
Зануда мысленно вычел из Вселенной перечисленное и решил, что волноваться не стоит. Без бывшего товарища министра, его партии — и даже, прости, Господи, без Прекрасной Франции! — в мире останется немало хорошего.
— А ведь он так и рвется! Боюсь, наши с вами неприятности готовились заранее. Уверен! Мои коллеги твердят про иезуитов, про козни Ватикана. Ерунда! Враги здесь, в Париже. И Гизо, чтоб он пропал — первый!
В прошлый раз, при их первом знакомстве, Гном-Расчленитель щеголял в парчовом жилете, модном фраке и белой сорочке с воротником, подпиравшим уши. Сегодня он предпочел темное — сюртук застегнут до горла, шляпа натянута на густые брови. На войне, как на войне. Сокруши Гизо — спаси Францию! Но при чем тут мирный путешественник?
Что нам какой-то зловредный мсье Гизо?
— Не понимаете? — гномик с сочувствием вздохнул. — А ведь начнут не с меня, не решатся. С вас начнут — и с ваших друзей. Точнее, уже начали.
Зануда сложил нехитрый пасьянс. О ранении Огюста Шевалье он написал Тьеру лично. Ходили слухи, что депутат покровительствует братьям Шевалье, и слухи неложные. Гном приехал, но не сразу — утром, к смертному одру. А за ночь успел навести справки.
— Вы думаете, на Шевалье напали не случайно?
Тьер хмыкнул в ответ, разозлив даже терпеливого Зануду.
— Нельзя ли без этого, господин Тьер? Человек умирает!
Густые брови взметнулись, чуть не сбросив с депутатской головы шляпу:
— Умирает? Простите, кто?!
Настал черед изумиться Торвену.
— Кучер у меня опытный, — Тьер быстро выглянул наружу, — еще со времен Бурбонов. Я тогда две ночи подряд в одном доме не ночевал. Если есть опаска, что за нами следят, он едет по «петле» — так легче заметить шпиков. У Гизо полно дружков в полиции, таких же, как он, реакционеров, врагов нации… Если вы о Шевалье, мсье Торвен, то вас напугали, а заодно и обманули. Я только что от него — живехонек. Досталось ему крепко, но это не критично.
Зануда проглотил язык. «Не критично» — это как? Врач заживо похоронил, еле уболтали перевязать; труповозка с вечера дежурит…
— Я прямиком из палаты. Признаться, сам испугался — после вашей записки. Мы ведь с его старшим братом, с Мишелем, считай, друзья. А он, как назло, до сих пор за решеткой. Из-за таких, как Гизо, никак амнистию не пробьем. Ну, думаю, не смогу Мишелю в глаза смотреть…
Странное дело — в этот миг Гном-Расчленитель обрел сходство с обычным человеком. Нормальным, даже в чем-то славным. Не слишком большое сходство, конечно. И не слишком надолго.
— Служители подтвердили — на поправку пошёл. Еще без сознания, но пульс ровный. И рана затягивается…
Торвен пытался унять головокружение. Луи Адольф Тьер определенно не лгал. Может, взор гномику отвели? Позвал злодей Гизо иезуитов, те кликнули колдунов-друидов…
Иначе как это всё прикажете понимать?!
— Запоминайте, дважды повторять не стану. Мсье Эрстеду надо без промедления уезжать из Парижа. Сегодня, сейчас! — ледяная ладошка легла на запястье.
— Не сомневаюсь, вчера полиция умыла руки. Думаю, даже протокол не составили.
— Угадали, — кивнул Торвен.
