— Именно! Смотря что! Профессор Пелуз обработал все это крепкой азотной кислотой. Затем разбавил получившийся раствор водой. Как и писал Браконно, выпал белый осадок. Мы его отфильтровали. Но когда профессор велел мне высушить порошок на жаровне… Вот, пожалуйста!
Итальянец взмахнул пострадавшей рукой.
— Синьор Браконно предупреждал: порошок горюч. Но не настолько же! Ксилоидин оказался гораздо опасней пороха!
— Опять взрыв? — за участием Торвена прятался интерес.
— Сильнейшая вспышка! Опыты пришлось свернуть.
— Очень жаль. Древесные волокна, говорите? Хлопок?
— И азотная кислота. С ней всегда проблемы. Я уж закаялся! Мы с профессором проводили опыты с глицерином. Пытались выделить новые соединения на его основе. Я надеялся создать лекарство от сердечных болезней. И что вы думаете? Едва мы обработали глицерин азотной кислотой в присутствии серной и получили немного тяжелой жидкости — эта субстанция рванула так, что мы с Пелузом едва остались живы!
— Может быть, вы все-таки получили лекарство? — предположил Торвен. — Что, если его сильно разбавить? Скажем, пара капель на стакан воды?.. [59]
— Лечить людей взрывчаткой?!
— Почему бы и нет? Порохом в свое время лечили…
— Шарлатанство!
Несмотря на решительный вердикт, Собреро задумался и умолк. За окном кареты проплывали буколические пейзажи, достойные кисти Дюпре. Поля наливались спелой желтизной, зелень дубовых рощ радовала глаз, зовя отдохнуть в прохладной тени. Черный росчерк ястреба в небе, прозрачном до звона; стадо коров на холме. Идиллия! Если бы карета не скакала на ухабах, если бы не жара и не пыль из-под конских копыт; если бы…
Гере Торвен мысленно погрозил себе пальцем. Так из Зануды недолго превратиться в Брюзгу! Тем не менее, кроме вышеперечисленных факторов, его раздражало что-то еще.
— Учуяли? — подал голос итальянец. — Нефть. И ее вонючая семейка. Мы подъезжаем.
Торвен и впрямь узнал запах фотогена, которым заправляли лампы.
— Как назывался порошок, которым вы обожглись?
— Ксилоидин.
— Записи опытов сохранились? Методика получения? Пропорции реагентов?
— Разумеется! К счастью, лабораторный журнал уцелел.
— Не могли бы вы сделать для меня копию? Если, конечно, профессор Пелуз не станет возражать. Я хочу переслать записи своему патрону, академику Эрстеду. Думаю, ксилоидин его заинтересует.
— Помилуйте, синьор Торвен! Это же опасно! Неужели академик Эрстед интересуется взрывчаткой? Никогда бы не подумал!
— Академик Эрстед, как глава Общества по распространению естествознания, интересуется всеми новыми открытиями. Вы только напишите, чего ни в коем случае не следует делать при проведении опыта. Простите за каламбур, но у вас богатый опыт в этой области. Приехали, что ли? Ну и вонь!
2
«Заводик» был — одно название.
Ветхое строение из насквозь почерневшего дерева выглядело диковато. Словно стайка разновысоких сарайчиков срослась боками, уподобясь колонии грибов.
Каждый «гриб» отчаянно пытался сохранить индивидуальность: начиная собственным, не таким, как у других, ростом — и заканчивая крышей-шляпкой, скошенной на особицу.
Из крыш торчали печные трубы. Крайняя извергала в небеса высоченный столб грязно-белого дыма.
У ближней пристройки на дощатом помосте, укрыта навесом от дождя, покоилась смолисто-черная бочка — добрых десяти футов в диаметре. Рабочий в брезентовой робе, открыв кран, наполнял из бочки закопченное ведро. Картина была достойна сказки гере Андерсена: «В черном-черном доме стоит черная-черная бочка. Черный-черный человек наливает из нее в черное-черное ведро черную-черную…»
Вот тут у сказочника чуть не вышла промашка. Жидкость в бочке — вполне себе прозрачная — выбивалась из повествования.
— Одиннадцать, — сообщил рабочий вместо приветствия и перелил содержимое ведра в бочонок поменьше. Сорокаведерный пузан, установленный на телеге, выглядел лилипутом рядом с великаншей-родственницей. Каурая лошадка мотала головой, с возмущением фыркала и чихала.
Гере Торвен посочувствовал бедному животному.
— Двенадцать…
— Добрый день. Где хозяин?
— Там, — неопределенно махнул рукой рабочий.
Этого указания оказалось достаточно. Собреро с уверенностью следопыта двинулся в обход строения. Торвен последовал за ним. За углом обнаружились распахнутые настежь ворота. Каких-то пять шагов — и августовская жара показалась датчанину желанной прохладой.
За воротами царило настоящее пекло.
Причиной тому, без сомнения, являлась печь, топившаяся в углу, слева от входа. В ее верхнюю часть был вмонтирован медный перегонный куб с двумя горловинами. Одну наглухо закрывала толстая крышка на шести болтах, из второй в стену уходила блестящая труба.
— Сырая нефть заливается в куб, — пояснил Собреро. — Нагревается, испаряется, пары идут по трубе…
— А дальше?
— Пройдемте, я вам покажу.
На заводике итальянец чувствовал себя, как дома. Точно так же, припомнил Торвен, он вел себя в лаборатории воздухоплавателя Дювалье.
— Вот, смотрите. Труба проходит через емкость с проточной водой, где нефтяные пары охлаждаются и конденсируются. Раньше емкость наполняли водой вручную, но потом хозяин завода, синьор Жоспен, распорядился сделать отвод от ручья. За стеной — осторожно, порожек! — готовый фотоген стекает в приемную бочку…
Приемная бочка — родная сестра толстухи под навесом — стояла на грубо сколоченном поворотном круге, словно театральная декорация. Дальняя часть круга выходила наружу через прорезь в стене. Таким образом, бочки можно было менять местами, наполняя и опустошая их по очереди.
Из трубы, тихо журча, в бочку текла струйка прозрачной жидкости.
— Как видите, ничего сложного.
— Скажете тоже! — возразил сварливый голос. — Ничего сложного! Только успевай следить, чтоб эти олухи где-нибудь не напортачили! Вам чего, господа хорошие?
Перед гостями объявился румяный толстяк в засаленной куртке нараспашку. Несвежая рубашка, обтягивая его живот, готова была лопнуть в любой момент, подобно кожуре перезревшей сливы. Черные глазки-маслины подозрительно изучали пришельцев, блестя из-под кустистых бровей.
— Добрый день, синьор Жоспен. Вы меня не помните? Асканио Собреро, доктор медицины. Я к вам приезжал за фотогеном для опытов.
Я к вам приезжал за фотогеном для опытов.
— Допустим. И что?
Приветливостью хозяин не отличался.
— Хочу у вас еще фотогена купить.
— Это всегда пожалуйста, — оттаял Жоспен. — У меня товар самый лучший! И цены божеские. Не то что у скопидома Фурже… Вам сколько?
— Галлон, — итальянец извлек из саквояжа бутыль.
На лице хозяина отразилось брезгливое разочарование: галлон?!
— А еще я хочу познакомить вас с моим коллегой. Синьор Торвен — профессор из Дании. Он хотел бы побеседовать с вами…
«Этот арбуз на ножках, — Торвен мысленно примерил профессорскую мантию, — меньше, чем с академиком, и рядом не сядет».
— Учтите, я человек занятой, — «арбуз», не моргая, уставился на «профессора». — Работа в разгаре, глаз да глаз нужен. Прозевают мои бездельники, когда мазхулат пойдет — пиши пропало! По-новой гнать придется.
Он жестом подозвал рабочего, вручив тому бутыль: наполни, мол.
— Я не отниму у вас много времени. Речь идет о новых областях использования фотогена. Потребность в нем возрастет, у вас появится больше покупателей…
