— О-ой! — только и успела произнести малышка и тут же уселась на атласное плечо Мирдль — работать живым украшением.
Та поинтересовалась, а почему ядовитые шипы… хотя и сама уже догадывалась. Ответ парня её ничуть не разочаровал — примерно подобными способностями, как сейчас у святой сестры, обладают обычные лесные ведьмы. Лес не причинит вреда своей дочери. Насчёт дальше… посмотрим.
И вот так вот, лёжа рядом на мелких камешках, эти двое ещё некоторое время болтали, со смутным ощущением радуясь прикосновениям плеч. И непонятным пока для Мирдль образом впитывая всем телом щедрые солнечные лучи. И не просто впитывая — через некоторое время женщина сообразила, что ещё немного — и она попросту объестся.
Пришлось для разнообразия влезть в комбинезон и усесться в тени, поглядывая на бронзовые плечищи парня и ползущего к ним по спине потешного жучка. Но наконец и Айлекс лениво облачился в свои неизменные брюки и куртку-лохмотушку. И оказался даже столь щедр, что сходил в лес и от ближайшей берёзы принёс полную пригоршню сладковатого древесного сока, утолившего жажду и позволившего слегка проясниться зрению.
— Что-то ты щедрый сегодня… — проворчала Мирдль, разомлевшая от тепла и неожиданно пришедшей сытости.
Она краем так и закрывающихся в истоме глаз следила, как парень всё же поднёс пару капель с ладони малышке-фее и та, для порядку немного позлобствовав, всё же принялась шустро лакомиться. Ствол дерева за спиной еле заметно покачивался, когда ветер где-то там в вышине шалил с его кроной… так и хотелось сидеть бездумно, наслаждаясь покоем. Плыть лёгким облачком в тишине и неге, выбросив из головы всякую муть…
И она сама не заметила, как уснула.
Глава 4.
Айлекс всё-таки заскучал, встречая очередной полдень в полутени деревьев и сидя спиной к лесному великану. Кожей ощущая неспешно текущие под шершавой корой смолистые соки. Не то, чтобы затосковал по замку, который и домом-то можно назвать с трудом. И не то, чтобы руки просились снести кому пару-тройку голов. А просто заскучал. Водить экскурсию по лесам с полумонашкой-полудриадой — ох, уволь от того, Вечный Лес! Он уже от тоски даже терпел по мере сил трескотню девиц, когда одна сыпала тысячей и одним почему, а другая, страдальчески закатив глазёнки и роняя унылые искорки с крылышек, пыталась объяснить и показать. Научить. Наставить на путь истинный.
Только зря всё это. Рождённой в грязи каменных джунглей не понять лесной жизни. Да и святые молитвы обладают не самой слабой способностью прочищать мозги, оставляя одну лишь прямую извилину… да и ту пониже спины. Особенно если твердить их целыми днями из года в год, вдалбливая в себя раз и навсегда санкционированные святыми адептами благоглупости.
Да и святые молитвы обладают не самой слабой способностью прочищать мозги, оставляя одну лишь прямую извилину… да и ту пониже спины. Особенно если твердить их целыми днями из года в год, вдалбливая в себя раз и навсегда санкционированные святыми адептами благоглупости. Нет, учёба дело хорошее, что и говорить. Но когда нет выбора, нет возможности сравнить или поспорить, самому докопаться до истины или тонкостей и в конце концов принять поздравления сконфуженного оппонента? Фу… тут уже мракобесием попахивает…
Однако вскоре оказалось, что заскучал не он один. Скользнув еле заметной боковым зрением тенью, к Айлексу приблизилась Мирдль. Села рядом, обняла беззастенчиво, волнительно прижавшись грудью и горячим бедром.
— И долго мы будем шастать по лесам и горам? — она шаловливо пощекотала его лицо травинкой. — Я уже наперечёт знаю деревья и травы, с закрытыми глазами могу пересчитать всех птиц и зверей в округе. И даже запросто могу сказать, чем пару дней тому лакомилась феечка или вон тот лис…
На миг коснувшись щеки светлыми волосами, она махнула головой в ту сторону, где рыже-серый плут с приметной чёрной подпалинкой на кончике гордо задранного хвоста что-то вынюхивал у корней старого дерева.
— Ветры, те вообще балуют меня своим вниманием, а каждый лист или травинка ласково встречают и не обижаются, если я их сорву. И рассказывают, что попрошу…
Вообще, Айлекс слегка задремал на полуденном солнышке, и ему лень было вставать и тащиться куда-то… но ответить на вопрос и даже завязать вялое подобие разговора сил всё-таки хватило.
— Вообще, граф сказал — две-три седмицы… пятнадцать дней уже прошло, — он почесал нос, куда нескромно щекотнула влекомая её рукой травинка. Фыркнул на Мирдль, шутливо цапнул зубами за изящную девичью кисть, отпустил. — А по мне, вовек бы отсюда не уходил.
— Отчего так? — девица оставила травинку и спокйно, безо всякой задней мысли, кончиками пальцев водила по его лицу, шее и груди. Ничего такого, не подумайте — просто красивый парень… почти как рысь, которую можно запросто почесать под мордочкой или погладить как кошку.
— Здесь нет жестокости, нет подлости, — попробовал было объяснить Айлекс. Он вздохнул, когда мягкие губы шаловливо куснули за ухо, и зажмурился с довольным видом.
— Даже вчерашний оленёнок, которого мы съели, или немерянное количество земляники, которую кое-кто стрескал, — тут его глаз приоткрылся и с прищуром, лукаво глянул на улыбнувшуюся Мирдль. — Всё это так… мы берём, но мы же и отдаём.
Женщина задумчиво посмотрела, как лис, изогнувшись в неимоверном прыжке, почти у самых её босых ног таки изловил жирненькую мышку и тут же шмыгнул с добычей в еле шевельнувшиеся за ним кусты.
— Да что ты знаешь о жестокости? — в её голосе прорезалась неожиданная тоскливая нотка.
Мирдль вытянула перед лицом парня ладонь, на которую тотчас же с дерева спикировала перепачканная сладкой пыльцой феечка — опять лакомилась, малявка. Миг-другой женщина с лёгкой улыбкой рассматривала чудесное создание, а затем свела пальцы. Чуть заметно напряглись мышцы под загорелой кожей. Сначала раздался сдавленный вопль, затем вскрик. И не успел Айлекс даже подхватиться, как совсем по-цыплячьи захрустели сминаемые крохотные косточки.
Меж красивых пальцев медленно заструился свет, а затем по прихоти хозяйки, крепко сжавшей руку в кулак, изнутри потёк сладкий искрящийся нектар — всё, что осталось от цветочной феи.
Принюхавшись коротко, Мирдль улыбнулась ясной чистой улыбкой.
— Больно? — она вдруг словно обожгла, посмотрела почти в упор в эти синие глаза, в разгневанном блеске которых не так уж и глубоко видела свою собственную, еле сдерживаемую смерть.
— А знаешь, как было больно мне? — она облизнула стекающий по руке сладкий свет и улыбнулась. — Какая прелесть — надо же… Можешь ли ты представить мою сломанную и растоптанную гордость, когда настоятельница подсовывала меня подстилкой под важных адептов из святого круга — или кичливых дворян, проездом останавливавшихся в монастыре по пути к целебным источникам? Нет, не можешь ты знать, что это такое, когда обладающий незаурядной силой святой брат поганит не только тело, но и самую душу, вымывая и напитывая её святой мерзостью через… и всё это с именем Хранителя на устах!
Чуть склонив голову набок, Мирдль всё смотрела и смотрела, чувствуя, как она тонет в этом взгляде. С трудом она моргнула, оторвалась. На пределе душевных сил отвернулась чуть и обратила внимание на свою раскрывшуюся ладонь, где ещё колыхалась крохотная лужица янтарного сияния.
