Дама была не с яйцами, но, безусловно, с характером. Однако я не стал просвещать собеседника на этот счет, а сказал:
— Значит, так. Ты все прекрасно объяснил. А сейчас так же точно растолкуешь мне, каким способом ее можно оттуда вытащить. Вернуть сюда целой и сохранной. Только не рассказывай, что у капсулы, мол, нет заднего хода, что отсюда можно только запускать, а принимать нельзя, и все прочее.
— Наверное, плохо объяснил, — оператор даже позволил себе ухмыльнуться. — Раз уж ты не понял, что сделать ничего не сможешь. Не успеешь. У нас, видишь ли, есть группа внутренней безопасности…
— Это само собой, — согласился я. — А у тебя тут имеется способ заблокировать все входы и выходы из этого хозяйства. Нет-нет, только не надо врать. Я точно знаю — есть. Будь любезен, включи блокировку. Пока я только прошу. Но если ты заупрямишься…
— Включу, — он пожал плечами. — Но они тебя возьмут — не так, так этак.
— Как сказать, — не согласился я. — Даже если они ворвутся сюда, стрелять не станут. Не потому, что побоятся тебя угробить, это они уж как-нибудь переживут, но чтобы не расколошматить вот эту твою кухню. Два-три импульса попадут в пульт — и стоп, машина. Но только меня им не увидеть. Как и ты сейчас не видишь.
Произнося это, я уже действовал. Продолжая держать дистант на изготовку, левой рукой поставил оперкейс на свободный от причиндалов край пульта, извлек из чемоданчика наручники, скомандовал:
— Руки за спину! Ну?
Он повиновался, и я защелкнул браслеты, обмотав цепочку одним витком вокруг подлокотника.
Оператор сказал:
— Идешь на самоубийство? Твое дело.
Я невольно похвалил его за выдержку — мысленно, конечно. Вслух же поспешил разочаровать его:
— Не дождешься.
Теперь можно стало сунуть дистант в кобуру унискафа, поболтать рукой в воздухе, расслабляя ее. Потом я извлек из кейса предмет, который до сих пор мне ни разу не пришлось пускать в ход, так что я уже стал считать его бесполезным грузом: небольшую, но весьма выразительную адскую машинку двойного действия — с таймером и радиозапалом. Поместил ее на свободное местечко под главным иконостасом приборов, контролирующих, как я уже понял раньше, наблюдая за ними, ход транспортировки в Магистрали. И сказал — на случай, если мой пленник чего-то еще не понял:
— Разнесет все вдребезги — и пульт, и тебя. Проверял много раз. Так что в любом случае уцелеть тебе или нет — зависит от меня, а не от ваших ребят там, за дверьми. Вывод сделал? Или надо тебе помочь?
Он внимательно следил за тем, как мина, словно сама собой, перемещалась над пультом. Потом ответил — и впервые в его голосе прозвучали нотки раздражения:
— Да чего ты, в конце концов, хочешь, не пойму.
— Любви, — ответил я, — никак не менее.
— Вряд ли получится. Я нормально ориентирован.
— Иди ты! — удивился я. — Вот уж не сказал бы…
Кажется, мне удалось в конце концов расшатать фундамент его невозмутимости. Он был, видно, из тех людей, что согласны скорее умереть достойно, чем жить в качестве объекта насмешек или хотя бы иронии. Я плеснул на раскаляющиеся камни еще ковшик:
— Ох, извини, я не сразу понял. Ты же импотент, я вспомнил — на такую работу других не ставят. Верно?
— Дерьмо ты, — пробормотал он и даже попытался высвободить руки — так ему хотелось въехать мне в челюсть, даже не заботясь о последствиях. Он разозлился до того, что перестал на какие-то секунды думать о защите; только это мне и было нужно. Наконец-то я смог войти в его сознание так же легко, как входит инструмент хирурга в обнаженную кору мозга. Остальное было уже, как говорится, делом техники, которой я владел издавна. Тем более что, как оказалось, у него только и было что защита — никаких средств активного противодействия.
— Спокойно, Эрик, — сказал я ему, чтобы окончательно укорениться в его сознании; имя при этом играет серьезную роль. — Вот теперь можем начать работу. Ты чувствуешь себя прекрасно. Ты настроен очень мирно. Все хорошо. Я твой друг, а ты — мой. Вместе мы сделаем очень хорошее дело: спасем человека. Ты ведь хочешь спасти человека, Эрик? Хорошего человека, очень хорошего.
— Я… хочу. — Кажется, сказать это стоило ему немалых усилий: в его сознании все еще шла борьба. Надежнее, конечно, было бы воздействовать на его подсознание, но время уходило, и заниматься этим уже некогда. — Хочу спасти хорошего чело-века.
— Молодец. Я в тебе и не сомневался. Ты мастер своего дела. Поэтому скажи: что мы сейчас должны и можем сделать, чтобы спасти человека, который находится в угнанной капсуле в Магистрали? Как только скажешь — я поверю тебе окончательно и сниму наручники — они, наверное, тебе уже надо-ели?
— Очень, — согласился он. — Очень надоели.
— Ты сказал правду. Чистую правду. Говори и дальше только правду. Только то, что знаешь.
— Ты сказал правду. Чистую правду. Говори и дальше только правду. Только то, что знаешь. В чем уверен. И все будет очень хорошо. Я тоже говорю тебе правду. Одну только правду. Итак? Что нам нужно сделать?
Сделав два шага в сторону, я встал так, чтобы видеть его лицо. Сейчас нельзя было отрывать от него взгляд: какое-то подсознательное сопротивление в нем еще ощущалось. Оператор несколько секунд сидел молча, словно соображая. Наконец губы его шевельнулись:
— Надо переговорить.
— Ты кого имеешь в виду?
— Генерал-максимата. Команды идут от него.
— Вызови его. Что ты хочешь сказать ему?
— Чтобы нам… мне позволили нарушить технологию. Направление потока и напор. Иначе мы не сможем спасти хорошего человека.
— Ты думаешь, он согласится?
— Если убедить его, что мы не станем наносить никакого вреда процессу. Что нам нужен только тот человек.
— Это правда, Эрик. Нам нужен только тот человек. Хорошо. Вызывай его. И говори ему только правду. Что бы он ни спросил. А если понадобится — я подскажу тебе нужные слова. Но только если понадобится. На самом деле ты и сам все отлично знаешь.
— Я знаю, — на сей раз он смог наконец беспрепятственно кивнуть, и это, кажется, успокоило его больше, чем все мои убеждения. Во всяком случае, рука его, когда он вытянул ее, чтобы включить связь, нимало не дрожала. — Дежурный оператор вызывает генерал-максимата. Срочное сообщение…
Ответ последовал так быстро, как будто начальство давно уже ожидало этой связи.
«Оператор, здесь центральный пост. Генерал-максимат. Слушаю вас».
— Максимат, разрешите доложить. Управление процессом захвачено под угрозой оружия неизвестным мне невидимым человеком. Не с базы. Он разрешил мне обратиться к вам, чтобы передать условия, на которых он согласится не причинять ни производству, ни чему-либо другому на базе ни малейшего вреда. В противном случае угрожает взорвать главный пульт. Он установил взрывное устройство. Хотите ли говорить непосредственно с ним?..
Я, пока он говорил, внимательно просматривал его сознание третьим глазом. И оно мне не нравилось. Сознание медленно затухало. Медленно, но неотвратимо. И это начало уже проявляться в его речи:
— Гене… максимат, я не су… не лу… слушаю… не слышу вас…
Но высокий начальник молчал. Оператор выходил из-под моего контроля самым простым образом: он засыпал. И я успел уже понять почему. Они начинают атаку. Я, собственно, ожидал, что они предпримут этот шаг еще раньше. И был готов. Включил фильтры унискафа. И сразу же в шлеме зажегся индикатор, подтверждающий все возрастающее наличие в воздухе постороннего вещества. Газ. Может быть, усыпляющий, а может, и что-нибудь похуже. Они все-таки пошли на риск оставить процесс без контроля и управления. Надеются, вероятно, что это — на считаные минуты. Ну, господа. Наивность порой бывает хуже прямой угрозы!
