…Добротно починенный драккар, хоть и чуть поскрипывая, шел споро, жадно захватывая парусом соленый ветер, словно истосковавшись по нему. И Рюрика охватила безотчетная радость. Так всегда бывало с ним в море – он словно опять был молод, и впереди – целая жизнь, в которой не будет ни сомнений, ни боли! Конунг начинал узнавать низкие берега – до Рустрингена было не так уже далеко.
Милена, земля россов, в которой навсегда остался Ингвар, – все это теперь оставалось позади, за этой соленой водой. Может, все это – Милена, лесная хижина, Невгород, миклегардский поход – просто приснилось, и он вернется сейчас… домой, в Рустринген, к теплой Эфанд. Вернется в свое маркграфство и будет жить привычной прежней жизнью – так, словно никакой земли россов и не было?
Рядом стоял Олаф. Он тоже узнал берега. И был молчалив, и напряженно думал о чем-то, время от времени бросая на Рюрика испытующие взгляды.
И вдруг Рюрика пронзило: Аскольд! А он-то: Рустринген, Эфанд, теплый угол! Да возвращаясь из Миклегарда, Аскольд не минует Невгорода! А узнав, что там произошло, наверняка постарается сесть там князем! Дружина россов потеряла из-за Вадима больше половины, воеводы перебиты, один остался Мирослав с сыновьями, а горожане и ремесленники – храбры, но не воины. И подходы к городу с воды – так и остались не защищены, заграждения не поставлены.
И там – Милена…
– Драккар в порядке, – не оборачиваясь, сказал Рюрик Олафу. – Правда, стал поскрипывать, но идет ходко и проскрипит еще долго. – И вдруг резко повернулся к гребцам: – Поворачивай!
– Повора-а-а-чивай домо-о-о-ой! – радостно подхватил, встрепенувшись, Олаф, и стащил с места одного из гребцов, и сам взялся за весло.
Мирослав отдал под начало Рюрику всю дружину Невгорода и наемников-сверигов, взяв под свое начало всех конников – и россов, и степняков. Теперь Рюрик и Мирослав готовились к вероятному возвращению Аскольда и думали, что время у них еще есть. Они ошибались.
Однажды с городских стен увидели, что к городу приближается множество ладей. Это оказались летты. Их деревни разорили викинги, на парусах которых было изображение черной птицы. В эту же ночь пришли и ладьи с готландскими беженцами. Они рассказали, что викинги пришли не просто за данью, от нападавших не было пощады никому, им нужна была не дань, а земля.
И Рюрик понял, кто приближается к их берегам.
Времени не оставалось совсем. Рагнар мог появиться у города в любой день.
Всех способных носить оружие мужчин Рюрик взял в свою дружину. Город превратился в большой лагерь. По приказу Рюрика все небольшие ладьи, и недостроенные тоже, вывели подальше от города и затопили на мелководье. Это была первая линия обороны. Позади затопленных ладей, на расстоянии выстрела из лука, устроили вторую линию – лучшие драккары связали в ряд и перегородили ими реку. На них Рагнара поджидали лучники, основные силы дружины и Рюрик. Лучники заняли также позиции на высоких берегах. Крепость Невгорода была третьей и последней линией обороны.
Степнякам, которые собрались было уходить, выплатили все, что задолжал Вадим, и пообещали еще столько же, если сумеют отбить нападение. Они должны были верхом атаковать викингов, высадившихся на пологих берегах Волхова. Воеводы степняков попросили вперед новую упряжь с серебром для каждого и белую кобылицу и, получив требуемое, согласились. Их шаман принес кобылицу в жертву, и степняки били в барабаны у костров уже третью ночь, стараясь заручиться поддержкой своих богов.
Днем и ночью работали железоплавильни и кузни. На крепостной стене Невгорода установили огромные чаны для горячего вара и «греческого огня», чтобы поджигать стрелы. Когда-то секрет этой чудодейственной смеси, которую не могла погасить даже вода, продали Гостомыслу греки из Миклегарда.
У многих беженцев – леттов и готландцев – тоже было оружие. К Рюрику пришли и вооруженные мастера с верфей, и охотники, и кузнецы, и бортники, и лесорубы. Вооружились и все купцы россов. Из иноземных купцов одни сочли за благо уйти из города от греха подальше, а другие – из тех, у кого уже были здесь дома и лавки, – сами пришли к Рюрику и предложили свои мечи. Среди них были греки, ободриты, венды, болгары, суоми, несколько италийцев, франков, даже два чернобородых купца из Багдада. Народ этот был не из пугливых, к риску привычный. Восточные купцы привели и свои отряды охраны, вида самого воинственного. Важен был всем торговый путь от Балтики до Понта Эвксинского, важен и необходим, и купцы готовы были его защищать.
Ночью на берегу и вокруг города жгли костры. Дозорные на башнях сменяли друг друга, вглядывались в сумерки, вслушивались в звуки. Олаф был с лучниками на связанных посреди реки драккарах. Дружина спала вповалку на палубах.
Как-то раз вечером Мирослав с Рюриком тихо разговаривали у мачты.
И тут появилась Милена. Она пришла к ним из своего укрытия в крепости. Там испокон века невгородцы укрывали своих женщин, стариков и детей во время набегов викингов.
Ее лицо белело в темноте. Он спустился к ней:
– Почему ты здесь?
– Мне нужно говорить с тобой! Невгород был для тебя первой остановкой на пути в город Константина. Ты пришлый, ты здесь – случайно. У тебя есть твой драккар и гребцы. Ты и Олаф могли бы отплыть сейчас в Бирку. И остаться в живых.
Он посмотрел на нее изумленно.
– Но ты же сам сказал, что силы неравны, что у Рагнара большой флот, а у нас из воевод – один Мирослав с сыновьями, а горожане и беженцы – слабые воины.
Все так и было.
Он задумался.
Она замерла.
Он взял ее исхудавшее лицо в свои огромные ладони. И вспомнил ночь полной луны в начала лета. Томительно-сладкая память разлилась по телу.
Она закрыла глаза.
Он поцеловал ее веки.
Но она смотрела на него, ждала ответа.
Он прижал ее голову к груди, забыв на минуту, что на нем – кольчуга. Он гладил ее густые непокорные волосы и понимал, что не просто желает эту непредсказуемую женщину – ему очень трудно было бы без нее жить. Она привязала его не только к себе – привязала ко всему, что было с ней связано. И – к своему льющемуся, как вода, языку. И – к этой реке, этому городу, к этой странной, как она сама, земле.
Именно это со всей ясностью осознал он совсем недавно, когда его драккар вновь взрезал первую соленую воду, за которой – уже рукой подать! – лежал берег Рустрингена.
Милена не почувствовала тепла его тела, только железный холод кольчуги.
– Говоришь, лучше мне пересидеть всё в Бирке? И вправду. Выспался бы!.. А теперь – возвращайся в крепость. Всё будет хорошо.
– Рюрик, сегодня над святилищем кричал ворон, – глухо, не поднимая головы с его груди, сказала она, и ее голос поразил Рюрика безысходностью.
– Когда беженцы рассказали о во?роне на парусах, я сразу понял, кто явится к нам в гости. Эта птица – знак клана Рагнара, его бесчисленные дочки ткут паруса с вороном для всех его кораблей. А ворон над святилищем… Так, может быть, он как раз предвещает гибель своего родича.
– Ты говорил мне, что сюда идет твой кровный враг. Что он убил твоих родителей, сжег твой дом. Ты здесь – только из-за того, что желаешь его убить?
Он не мог сказать ей, что того дома он никогда не видел сам, только Харальд. Но Рагнар – был его кровным врагом, и изменить этого было нельзя. Вот только опять – ненавидеть его он не мог. А Невгород он будет оборонять еще и по другой причине. Но Милене он этого почему-то не сказал, а ответил просто:
