Прокуратор придерживался других взглядов на колонизацию: армия нужна только для самого завоевания и удержания власти первые несколько лет, а потом – пусть живут как хотят и молятся каким угодно своим богам, но исправно платят налоги. А для этого дикари должны быть платежеспособны – иметь хороший скот, обрабатывать поля. И – приобретать вкус к роскоши, что и есть признак цивилизации. Местных «царьков» – без нужды не обижать, не напоминать о положении завоеванных, а наоборот, приближать и раздавать привилегии; драки же и ссоры между вождями за эти привилегии и вообще за что угодно поощрять всемерно – divide et impera [68] , – а также давать бесплатное образование сыновьям племенной верхушки в местных римских школах по римской программе – Тривиум-Квадривиум [69] . Глядишь и подрастет новое поколение бриттских племенных вождей – безупречных римских граждан. Они станут опорой империи, сменят имена, станут перебрасывать через локоть тогу в курии как настоящие римляне, даже между собой говорить на латыни, а крашеных «предков» и их варварского наречия – стесняться и стараться все это забыть. А неспособных к наукам да горячих – в легионы, куда-нибудь на задворки Pax Romana [70] , где и языка-то их никто понимать не будет. Вот так и получится мирная провинция. И не надо огромных крепостей и многочисленных легионов. Но солдафонам это не по вкусу, им все мерещится, что их задвигают на второй план!
А Светоний стоял и отрешенно смотрел на высокую дверь, которая сейчас закрылась за Децианом Цатом. Ее тяжелые створки были украшены резными львиными мордами, но губернатор их не видел. Здесь, в Камулодуне, за несколько улиц отсюда, умирала его дочь. Об этом скоро узнают все, и этот мерзкий Цат – тоже.
Губернатор налил себе из бронзового кувшина вина. Он никого не хотел сейчас видеть.
Дочь, Светонию Паулину, он смутно помнил ребенком – тихим, задумчивым. Она не слишком вертелась под ногами и внешне была похожа на него! Он постоянно находился в отлучках, как и полагается солдату, и семьи своей почти не знал. Семья – необходимая принадлежность жизни респектабельного военного, но у Светония и мысли не было брать жену и дочь с собой в провинции, где он прослужил много лет. Однако теперь жизнь в далеких провинциях с семьями всемерно поощрялась императором, вот он и привез их в Британию. На свою беду! Много лет назад родители устроили его брак с невзрачной девственницей из очень хорошей семьи. И все, на что ее хватило, был один лишь ребенок, и то – девка! Его душила злоба на дочь: так поступить с отцом, сделать его притчей во языцех для каждого центуриона и его шлюхи! А вскоре все дойдет и до Рима: губернатора Светония, грозного губернатора Светония ослушалась собственная дочь! Лучше уж пусть говорят, что он сам убил ее. От одного его взгляда дрожали префекты и трибуны, и он дорожил этой своей репутацией, ибо только трепет подчиненных – гарантия повиновения, а значит, и порядка. «Слышали? Светоний не смог управиться с бабами в собственной семье!» Теперь найдется столько тех, кто будет издеваться и злорадствовать у него за спиной! И он ничего, ничего не сможет с этим поделать! Светоний чуть не застонал от досады и боли при мысли об этом.
Однажды вечером, недели за две до всего этого кошмара, он просматривал в библиотеке донесения из Рима. У него было хорошее настроение после дружеского обеда с Квинтом Сериалием. Этот легат выразил желание стать его зятем, и они уже условились о свадьбе через две недели. Квинт был перспективным военным. К тому же его сестра в Риме недавно стала влиятельной жрицей-весталкой, что означало доступ к императорской семье и большие возможности. Ну не век же в самом деле ему, Светонию, сидеть в этом бриттском болоте! Отличиться здесь – и в Рим!
Он послал тогда за дочерью. Она явилась в библиотеку моментально и испуганно стояла, втянув плечи и словно стараясь уменьшиться в росте. Девушка не знала, куда деть свои длинные бледные вздрагивающие руки. Светоний подумал, что она, наверное, глупа. А может, и нет. Он, в сущности, ничего не знал о ней.
– Ты здорова?
– Да, отец.
– У меня для тебя хорошая новость. Через две недели – готовься к свадьбе с легатом Квинтом Сериалием.
Ее глаза вдруг налились слезами. Ох, терпеть он не мог это бабское слезомойство!
– Отец, прошу тебя, умоляю… Я не знаю Сериалия…
– Завтра узнаешь. Он будет к обеду. И о чем это ты умоляешь?
Дочь смертельно побледнела. Она едва не теряла сознание от страха, и голос ее дрожал:
– Я не могу… замуж… за Сериалия.
Он от неожиданности не нашелся что сказать, и дочь приняла это удивленное молчание за свою маленькую победу:
– Я люблю… другого человека. Префекта Постума.
Он продолжал молчать.
– И Постум – любит меня, – сказала она, воодушевленная его молчанием.
Светоний вспомнил: именно в легионе Постума он видел ржавые шлемы.
– Префект Постум толком не знает даже, кем был его дед, – резко сказал он. – Его семья – какие-то ремесленники в Субуре [71] . Здесь хотя и не Рим, но действуют все его законы! И никто – остается никем. – И тут его осенило: – Отвечай немедленно, ты – девственна?
– Отец, Постум – честный человек…
– Ты – девственница?! – рявкнул он. А про себя спокойно решил, что убьет недоглядевшую за дочерью жену, если окажется, что…
– Да! Да!! – прорыдала Светония, и ее щеки и шея залились густой краской.
И где это она снюхалась с Постумом?! Вот они, проклятые свободные нравы провинции! А впрочем, неважно. Девственность всегда может проверить одна из рабынь. А Квинт Сериалий – тоже не идиот и в любом случае не станет поднимать скандала, они слишком нужны друг другу.
– Тогда свадьба с Квинтом Сериалием – через две недели, как мы с ним и решили. Я дал ему слово. Готовься. И позови теперь мать. – Он отвернулся к полкам со свитками, давая понять, что «разговор» окончен.
– Отец… Но Постум добился всего сам… своим трудом. Не лучше ли…
– Что? Ты еще здесь?! – Он бросил на дочь взгляд, от которого, как говорили в армии, даже у легатов происходило непроизвольное мочеиспускание.
Дочь бросилась перед ним на пол, обхватила его ноги. А он вдруг подумал, что кровь – ничего не значит: у него не было никакого чувства к этой чужой, невзрачной, как и ее мать, девице. Никакого чувства, кроме нарастающего раздражения.
– Отец, умоляю…
Он отстранил ее с брезгливостью. И бросил, как нерадивому подчиненному:
– Свободна!
Жены римского Камулодуна предвкушали только что объявленные торжества в честь свадьбы губернаторской дочери и легата Квинта Сериалия. Свадьба обещала быть пышной, к тому же почти закончилось строительство городского амфитеатра для гладиаторских боев – правда, деревянного, но для провинции и такой неплох. В далекой колонии подобные развлечения были нечасты, а потому особенно желанны.
Подвенечный наряд Светонии Паулины уже был готов – красное платье с широкой золотой каймой и красная накидка. Цвет жизни.
До свадьбы оставалось два дня.
Страшно рискуя, тайком, в ночном лесу, Светония встретилась с Постумом. Она предложила ему бежать – немедленно, куда угодно, на любой галере! С собой у нее был узелок с коралловой ниткой и несколькими золотыми браслетами. Постум задумчиво смотрел на ее сокровища. Он совершенно не предполагал такого поворота событий. Еще час назад он думал, что женитьба на дочери губернатора упрочит его положение и откроет путь к должности легата, а когда-нибудь и консула… И теперь он что-то заговорил о своей любви, но убеждал Светонию быть благоразумной. Она отрешенно посмотрела на него, словно не понимая языка, на котором он говорил. И пошла прочь. Ее сгорбившаяся вдруг фигура с ненужным теперь узелком в руке долго белела между темных стволов…
