— А это возможно?
— Нет. Я же говорил тебе. В зеркальной пленке, ожидающей всякого прошедшего Мост, отразились обе сущности. А для людей в это время года путь закрыт.
— А когда откроется путь демонов?
— Завтра на закате.
— Ну что ж, — сказал Эдрик. — Подождем.
Глава девятнадцатая
…Время, казалось, замерло. Освещение почти не менялось, и все изменения в окружающем мире сводились к перемещению красных пятен по зеленоватому небу. Иногда пятна набухали и увеличивались. Тогда их яркость возрастала, они становились алыми, насыщенно-кровавыми. Иногда — расплывались, цвет менялся до бурого или даже серого. Эдрик сказал, что по их движению можно определять время точнее, чем по положению звезд, но я не мог понять, произнес он это всерьез или шутил. Сидя на камне и задумчиво разглядывая мутные небеса над Слепой Горой, я думал о том, что моя жизнь похожа на одно из этих пятен: то яркость и власть, то истощение и бессилие. В конце концов все пятна распадались — или на части, вливаясь в другие сгустки, или окончательно превращались в серую муть. Вряд ли это можно считать хорошим предзнаменованием.
К сожалению, мне было нечем заняться, кроме разглядывания тошнотворных цветовых сгустков, перемещавшихся над моей головой. Пробежка по Мосту откладывалась почти на двое суток. Возможно, я должен сказать спасибо Фрембергу Либергхаму за то, что он не дал мне пойти на поводу у этой книжонки — и памяти Шальги Кермельта — но я не чувствовал благодарности. Я вообще давно ничего не чувствовал, кроме усталости. К черту Фремберга. К черту их всех…
Я не ел и не пил уже несколько суток, но об этом вряд ли стоило беспокоиться — мое тело и без того представляло собой, по сути, ходячий разлагающийся труп. Я медленно, но верно подходил к последней границе, за которой связь между душами разрывается, Холок остается на земле, Шэ распадается, Тэннак исчезает в породивших его стихиях, а Келат опускается вниз, во владения Князя Мертвых, чтобы очиститься от памяти и затем, спустя века, вновь вознестись наверх и соединиться там с зачатками душ еще не рожденного младенца…
Может, я бы и сдался, и не стал бы возражать против такой перспективы — в конце концов, все мы крутимся в колесе перерождений — но я слишком хорошо знал, что мне светит, если я перейду порог между жизнью и смертью. Каждый раз, когда я вспоминал о Ночной Тени, мир, уже готовый раствориться в тумане Мне-Все-Равно, мгновенно приобретал ясность. Тот ужас, который я испытывал при воспоминании о Тени — вот, пожалуй, единственное, что двигало меня вперед все это время, позволяло совершать подлости и убийства, не останавливаться не перед чем, лишь бы избежать слияния с ней… Я не перекладываю вину за то, что сделал, на Тень, я всего лишь рассказываю о своих мотивах.
Страх — странная штука. Кого-то он подстегивает, переплавляясь в волю и ярость, кого-то обессиливает и сводит с ума. Всю жизнь я боялся быть слабым. Теперь, сидя на вершине Мирового Столба и перебирая в уме все свои преступления, я почти жалел о том, что страх не разрушил меня, но стал силой, позволившей мне пройти весь этот путь до конца… Почти жалел — потому что я лишь думал о том, как все неправильно повернулось, но никакого раскаянья не испытывал. Заглядывая в себя, я видел: мне не жаль никого из тех, чьи жизнь я забрал. Умом жаль — но и только. Сердцу все равно. Да будь иначе, я бы и не смог всего этого сделать, сломался бы где-нибудь по пути. Это сила?.. Нет, просто бесчувствие. Я чудовище? Да, наверное. По людским законам точно — да. Но как быть чудовищу в мире людей? Все знают, как поступать с чудовищами: их ловят, сажают в тюрьмы, казнят, иногда — расправляются еще до следствия и суда… Все понятно и правильно, так и должно быть. Но как быть, если чудовище — ты сам? Если, обращаясь к себе, ты видишь лишь тьму, и эта тьма тем гуще, чем глубже ты в себя заглядываешь?..
Нет, мне не жаль этих людей. Я убил бы вдвое больше, лишь бы избежать объятий Ночной Тени. Я знаю это, я говорил себе это уже тысячу раз. Но кажется, я никак не могу примириться с самим собой. Должен быть какой-то смысл, какая-то цельность — даже во тьме. Я выбрал тьму давным-давно — может быть, еще тогда, когда учился у ваги. Но что-то мучает меня, не дает успокоиться. Это не раскаянье, не сожаление, нет. Отсутствие цельности. Я слишком часто сравниваю себя с нормальным человеком, слишком часто предаюсь рефлексии. Пора бы уже бросить эту привычку. Действие, энергия — вот что является признаком жизни, признаком бытия. Только действие. Мысль бесплодна.
Я откорректировал некоторые заклинания, поддерживающие тело в работоспособном состоянии. Сигналы, свидетельствующие о голоде и жажде, я заглушил давно, вместе со способностью чувствовать запах и вкус. Вдыхать аромат собственной разлагающейся плоти я не имел ни малейшего желания. Нужно было сохранить кровеносную систему и мышцы, и именно их я и поддерживал чарами. О состоянии костей пока можно не беспокоиться — они начнут приходить в негодность еще нескоро. Нервная система постепенно выходила из строя, я по мере надобности заменял ее плетениями Тэннака, но особенных усилий на это не тратил. Лишняя чувствительность ни к чему. Сознание принадлежит Келату, а не серому веществу под черепной коробкой. Мозг выполняет роль посланца, принимающего указы Келата и передающего их Холоку, но эту же роль можно поручить и заклинательной системе, доводящей сигналы напрямую. Ничего хорошего из этой магической вивисекции выйти не может, но я не собираюсь жить с этим телом долгие годы. Мой путь — путь человека — подходит к финалу. Завтра начнется новая жизнь. Я надеюсь, что тяга к темному волшебству, которую когда-то пробудил во мне вага, обретет-таки, наконец, свою завершенность. Совсем не исключено, что причина смутного ощущения, которое беспокоит меня и которое я называю «отсутствием цельности», заключается в том, что мое место не здесь, не на земле, а где-то гораздо ниже — в Сеигбалаокхе или в Лекойтбалаокхгарбе, там, где среди скал из черного хрусталя скользят тени-ветра, и кадёты ведут беседы о волшебстве на языках, что ведомы только мертвым…
В этом безвременье мы провели… Вечность. Минуту. Может быть, час. Я не сразу понял, что изменилось. Показалось, что я оглох. Секундой позже понял, что нет: всего лишь стихли крики мучеников на Мосту. Эти вопли давно превратились в звуковой фон, на который ни я, ни Эдрик не обращали внимания.
— Закат, — сказал Эдрик, глядя, как затихают движения стальных игл Моста.
Это был последний вечер старого месяца. Мы молча смотрели на неподвижный путь.
Это был последний вечер старого месяца. Мы молча смотрели на неподвижный путь. На Слепую Гору.
Прошло совсем немного времени, и иглы задвигались — сначала неуверенно, рывками, затем все пластичнее, быстрее. Это была завораживающая картина. Почти прекрасная. Дикие вопли истязуемых опять разорвали воздух. Поморщившись, я приглушил заклинание, регулирующее звуковые сигналы.
— Значит, если бросишься в Реку и останешься в живых — станешь бессмертным?.. — задумчиво, будто обращаясь к себе самому, произнес я. На самом деле, мне была любопытна реакция Эдрика.
