— А почему ты подозреваешь его в одержимости?
— Есть причины. Тебе их знать не обязательно. А вот скажи-ка… его запах не похож на запах Ёнко Нарвериша? Ну, в то последнее утро, когда он вернулся от Маскриба и послал тебя к Фрембрегу с пустым письмом?..
— Нет.
— Или потом, по пути, когда Ёнко уже начал меняться…
— Нет.
— Ну что ж… хорошо… — Эдрик задумался. Он был почти уверен, что нюхач-тайвэ даст другие ответы. Льюис, с его странными способностями, с расшатанным разумом, с сумасшедшей историей, включавшей в себя духовный интим с древними порождениями тьмы, обитающими под холмами в демонических городах, — почти идеально соответствовал образу одержимого. Но тайвэ был уверен, что это не так. С другой стороны, нюхач мог и ошибаться…
Эдрик вынул из сумки книгу и протянул ее Аайглато.
— Вот, возьми. Это то, что искал Фремберг.
Тайвэ осторожно принял фолиант.
— Ты уверен?
— Абсолютно.
— Почему?
— Потому. Отдай Фрембергу, он разберется.
— Я могу идти? — спросил Аайглато спустя четверть минуты, заполненных лишь шелестом ветра в кронах и стрекотом сверчков в темноте.
— Да, можешь.
Ночь поглотила тайвэ так, как будто его и не было вовсе, вобрала в себя, как вода принимает брошенный камень… Тайвэ больше не было здесь, в этой реальности, в видимом мире, на поверхности вещей.
Эдрик усмехнулся.
Конечно, Фремберг разберется.
А если и нет, если попадется на ловушки, оставленные в книге ее безымянным автором?
Эдрика это не беспокоило.
В конце концов, Фремберг ведь всего лишь его нанял.
Глава пятнадцатая
Я вернулся в середине ночи. От обилия поглощенной силы казалось, что я не иду, а плыву по воздуху; вот сейчас протяну руку — и переломлю дерево движением пальцев. Ощущение легкой тошноты в теле, на душе — мерзость. Но я не позволял себе думать об этом. Не в том я положении, чтобы ослаблять себя еще и бесплодными муками совести.
Эдрик не спал. Сидел у костра, задумчиво глядя в огонь. Головы в мою сторону не повернул, но я знал: еще до того, как я подошел к стоянке, он каким-то образом уже почувствовал мое приближение. Ясновидец?.. Нет, он не профессиональный маг, в этом я был уверен. Скорее, создавалось впечатление, что все эти странные способности присущи ему по природе — так же, как они присущи демонам, оборотням и стихиалям.
Я сел напротив. Поразительно, как привлекает наше внимание пламя. Можно часами наблюдать за игрой его алых языков, любовно ласкающих поленья, алчно пожирающих тонкие ветки… Огонь — это чистая энергия, явленная в грубом телесном мире, огонь олицетворяет ту внутреннюю сущность, силу, что стоит за маской видимого мира, ту мощь, которая охлаждаясь, утяжеляясь, приобретает форму вещей нас окружающих. Существовать — означает действовать…
Мы с Эдриком будто бы вышли в какое-то безвременье, где не было ни прошлого, ни будущего. Два человека в ночном лесу у огня. И все. Есть только сейчас . Нет ни «завтра», ни «вчера». Мы чужие друг другу, но бесформенный мир, лежащий за границами круга света, даваемого костром, чужд нам обоим еще больше…
— Будешь спать? — спросил Эдрик. — Два часа до рассвета.
Я покачал головой.
— Нет. Все равно не смогу заснуть.
— Переизбыток силы?
— Да.
Он некоторое время молчал, а потом спросил:
— Ты знаешь, что вредишь себе еще больше, поглощая силу таким образом? Ты себя разрушаешь.
В его голосе не прозвучало ни осуждения, ни назидательных ноток. Просто констатация факта.
— Да, знаю, — сказал я. — Но у меня нет выбора.
Прошла, наверное, целая минута, а может — и больше, прежде чем он произнес:
— Ты действуешь очень хорошо… для обычного человека. — Короткая пауза. — Впрочем, для того, кто стоит на пороге смерти, это не редкость. Лишившись иллюзорных надежд, человек осознает, кто он таков на самом деле.
Лишившись иллюзорных надежд, человек осознает, кто он таков на самом деле. Но пережить это открытие могут далеко не все — в большинстве случаев правда о себе постигается слишком поздно. Меня удивляет даже не то, как ты действуешь, а то, сколько времени ты сумел продержаться на плаву…
— Не знаю… — У меня были смутные чувства. — Я не уверен, что правильно тебя понял… О чем ты…
— Ты сражаешься за жизнь, как зверь, загнанный в угол. Теперь ты вполне узнал цену условностям и правилам. Весь этот высокоморальный бред, нормы поведения, «хорошее-плохое» — все это больше ничего для тебя не значит. Трепаться о ценности человеческой жизни могут только люди, которым в данный момент ничего не угрожает. Тогда можно поразглагольствовать о смысле жизни, о правде и добре. О мировом зле. Но когда ты оказываешься в ситуации «или-или» — или твоя жизнь, или чужая — вот тогда, и только тогда ты узнаешь настоящую ценность человеческой жизни. Она не так уж велика, правда?.. — Эдрик спокойно посмотрел мне в глаза. — И какой бы выбор ты не сделал… начинаешь видеть все немного в другом свете, не так ли?
— Я не понимаю, к чему ты клонишь. Тебя что — радует то положение, в котором я оказался?
В моем голосе прозвучала скрытая угроза. Но он не обратил на нее внимания и беспечно ответил:
— В некотором смысле — да. Не потому, что тебе плохо или хорошо. Мне нет до этого дела.
— Почему же тогда?..
— Потому, что ты протрезвел.
— В каком смысле?..
— В том смысле, что все люди — пьяны. Опьянены иллюзиями. Придают великую ценность вещам маловажным и не замечают того, что имеет значение на самом деле. Боль, страдание, преддверие смерти — та точка, откуда все видно гораздо ясней. В правильной перспективе . Твой случай уникален тем, что ты, пробудившись, сумел растянуть эти предсмертные минуты на недели и месяцы. Но, к сожалению, ты — как и все остальные пробужденные — обречен. Ведь и ты протрезвел лишь тогда, когда тебя смертельно ранили.
— Думаешь, у меня нет шансов? — спросил я.
Я знал, что он чувствует мою злость.
Эдрик помедлил, а потом ответил:
— Все возможно…
Трещали поленья, пожираемые огнем… Прошло немало времени, прежде чем я нарушил молчание:
— Расскажи о себе.
— Что? — Он мельком посмотрел на меня. Спросил так, как будто бы не расслышал вопроса и просил повторить.
— Ты слышал мою историю. Теперь я хочу услышать твою.
— Я воин, а не поэт, — он усмехнулся. — Даже не сингайл. И не маг. Слова — твоя стихия, а не моя.
— Перестань. Ты обещал.
— Разве?
— Да, обещал. Или у тебя такая короткая память?
Он помолчал, а затем произнес:
— Я не умею рассказывать истории. Что именно ты хочешь знать?
— Кто ты .
Эдрик усмехнулся:
— Поскольку самый простой ответ на вопрос «кто ты?» — это имя, а мое имя тебе известно, остается предположить, что под этим простеньким вопросом скрывается целая куча других. Таких, например: «откуда ты?», «сколько тебе лет?», «кому ты служишь?», «во что веришь?», «каковы твои цели?»…
— Верно, — кивнул я.
Таких, например: «откуда ты?», «сколько тебе лет?», «кому ты служишь?», «во что веришь?», «каковы твои цели?»…
— Верно, — кивнул я.
— Я родился в Ильсильваре приблизительно тридцать пять лет тому назад. Своих родителей я никогда не знал. Меня воспитала Школа Железного Листа. Слышал когда-нибудь о ней?
— Нет, — я покачал головой.
— Это довольно… своеобразная организация, — Эдрик ненадолго задумался. — По-своему, весьма могущественная. Но она редко вмешивается в происходящие в мире события. По крайней мере, открыто не вмешивается.
