— Что ты читаешь? — спросила Вельнис. Навязчивое знакомство, переход на «ты» после нескольких фраз при других обстоятельствах заставили бы Эдрика предположить, что девица совсем не против где-нибудь в укромном местечке поупражняться с ним в любовной игре. Он знал, что нравится женщинам, и никогда не стеснялся пользоваться этим. Но сейчас… тут было что-то другое. Он не умел видеть души людей так же ясно, как Фремберг, но и того, что он чувствовал, хватало, чтобы понять: она не испытывает к нему влечения. Не было ни игры, ни кокетства. Чистый интерес, не замутненный ничем посторонним. Как у ребенка.
Не было ни игры, ни кокетства. Чистый интерес, не замутненный ничем посторонним. Как у ребенка.
Он показал ей книгу.
— А-аа… — потянула Вельнис. — Абрут Ласкабри… никудышный некромант и еще худший философ.
Он не удивился — хотя и мог бы. Камеристке не полагается знать таких вещей. Камеристке вообще не полагается знать Искаженное Наречье. Однако она знала и кто такой Абрут Ласкабри, и на каком языке написано на обложке его имя. И это могло свидетельствовать только о том, что…
— Ты колдунья? — спросил Эдрик, хотя и так был уверен, что нет.
Вельнис улыбнулась.
— Нет.
Он кивнул.
— Значит, ты сингайл .
Она уже не улыбалась — смеялась.
— Ну… немножко.
Сингайл — поэт-мистик. Развлечение, распространенное в среде томящейся от безделья знати. Искаженное Наречье предназначалось для записи колдовских формул, и даже для общения оно не годилось… сингайлы же использовали его для поэзии. Со «стихами» сингайлов Эдрик был знаком весьма поверхностно, но подозревал, и не без оснований, что основана эта «поэзия» на полном пренебрежении какими бы то ни было правилами колдовского языка. У всякого заклятья есть свой ритм, в котором оно произносится и творится — но почувствовать его может лишь тот, кто практикует волшбу. Сингайлы, в большинстве своем, практикой либо не занимались вовсе, либо знали о ней крайне мало. Для них был важен не ритм, а рифма, важна не внутренняя связность, а внешняя соразмерность. Никто не мог объяснить, зачем они пишут стихи на Искаженном. Наверное, прежде всего потому, что это было дьявольски сложно. Во-вторых, потому, что в самом языке колдунов заключена какая-то тайна. Сингайлы тянулись к ней, хотели постигнуть и превзойти… но в результате — только опошляли язык колдунов. Наблюдавшие их собрания рассказывали, как они с важным видом произносят всякую тарабарщину, несут невразумительную чушь, наполняющую сердца непосвященных мистическим трепетом и заставляющую профессиональных магов в отчаянье хвататься за голову. У сингайлов был свой собственный интеллектуальный мирок, своя элитарная культура, свой язык и свои ценности, не понятные никому за пределами их круга.
…Эдрик не поддержал ее веселья.
— Зря, — сказал он. — Идиотское развлечение.
Он думал, она обидится. И ошибся. Не переставая улыбаться, она поставила локоть на стол, положила на ладонь подбородок и с любопытством принялась разглядывать своего нелюбезного собеседника.
Иногда сингайлам, по случайности, в ходе своих литературных экспериментов удавалось составить настоящее заклятье. Последствия бывали самыми непредсказуемыми: от пожара в кабинете, вызванного неуправляемым огненным шаром до внезапного увеличения ушей у горе-поэта в момент прочтения им трогательной сингайловской лирики.
— Почему? — спросила Вельнис. У Эдрика возникло ощущение, что она прекрасно знает ответ и спрашивает лишь для того, чтобы поддержать беседу. А если повезет — еще и поспорить с «моралистом».
Поэтому он ограничился коротким замечанием:
— Ты сама знаешь.
— Мы осторожненько, — произнесла она с таким видом, как будто бы оправдывалась. Впрочем — и это было видно по ее смеющимся глазам — она и не думала оправдываться.
— Недостает острых ощущений? — спросил Эдрик.
Предложение прогуляться ночью в портовом районе он не стал озвучивать. Это было бы уже откровенным хамством.
— Ага. Во дворце так скучно. Так… безопасно. — Она наморщила носик с таким видом, как будто бы ей было противно даже произносить слово «безопасность». — Чему ты улыбаешься?
— Своим наблюдениям. Бродяги мечтают о доме, домоседы — о дороге…
— Наверное, человеку естественно стремиться к тому, чего ему недостает. О чем мечтаешь ты?
— Ни о чем.
— Совсем? — спросила она самым нейтральным тоном, стараясь не показать разочарования.
— Совсем. — Эдрик улыбнулся. — Я не мечтатель. Я прагматик. Я предпочитаю добиваться цели, а не думать о том, как было бы замечательно, если бы я ее достиг.
Вельнис окинула его взглядом — как будто пыталась понять, насколько он соответствует тому, что о себе говорит. О сделанных выводах — в лучшую для Эдрика сторону или в худшую — сообщать не стала. Спросила, кивнув на заваленный стол:
— Что ты здесь ищешь?
— Книгу.
— Какую?
— Пока еще и сам не знаю.
— Ты не похож на книгочея.
— Да уж… — Эдрик рассмеялся. Потянулся, хрустнув косточками. — А на кого похож?
— На учителя танцев.
Эдрик изобразил на своем лице веселье пополам с изумлением. Сделанное девушкой предположение его позабавило…
— Ты не похож на бездельника, — пояснила она. — Ты мог бы быть рыцарем или младшим сыном какого-нибудь барона. Но у тебя нет мозолей на ладонях и двигаешься ты… слишком легко. Как будто бы ничего не весишь.
Эдрик с деланным удивлением воззрился на свои руки.
— Вот уж не думал, что похож на мыльный пузырь… — произнес он.
— Возможно, я неудачно выразилась… Точнее сказать… когда ты идешь, кажется, что ты весишь столько, сколько сам хочешь. Ровно столько, чтобы не утруждать себя при ходьбе.
Продолжая демонстрировать улыбку, он подумал — уже без всякого веселья: «Интересно, что еще она углядела?..»
— Так легко двигается у нас во дворце только один человек, — продолжала Вельнис. — Его зовут Яклет Самкрельт, и он учитель танцев. Правда… и с ним у вас больше отличий, чем сходств.
— Да? И чем же мы отличаемся?
— Он виляет задницей при ходьбе, а ты — нет.
Последняя реплика требовала если не смеха, то хотя бы улыбки, и он улыбнулся.
— Вижу, ты любишь наблюдать за людьми.
— А тут больше нечем заняться, — пожаловалась Вельнис. — Скучно. Разве что зарыться в книги… — Она показала глазами на разделявший их стол. — Но люди куда интереснее книг.
— Это правда. Но на этот раз наблюдательность тебя подвела. Я наемник, и танцую куда хуже, чем дерусь.
— А как же…
Он поднял руки, показывая ей чистые ладони и одновременно поясняя:
— Годы вынужденного безделья, вот и все.
— А ты не потерял форму?
Эдрик неопределенно мотнул головой — движение, которое можно было истолковать и как отрицание, и как согласие.
— А ты не потерял форму?
Эдрик неопределенно мотнул головой — движение, которое можно было истолковать и как отрицание, и как согласие. Он не понимал, к чему она клонит.
Вельнис, копируя его жест, подняла ладони. У нее были узкие, аристократические кисти рук, нежные тонкие пальцы… от природы. Были. Когда-то. В результате упражнений кисть стала шире и сильнее, на сгибе между указательным и большим пальцами и на внутренней стороне руки были ясно видны бугорки огрубевшей кожи…
— Не хочешь развеяться? — предложила она. — Заодно и проверишь свои навыки.
