…Он презрительно улыбнулся, когда они заговорили о чем-то, предполагавшем их общее родство. Имелись причины, заставившие их смягчить наказание. Он был готов разрушить все ради мести, но они, победители — нет. Его наказание не включало — пока не включало еще — лишения жизни, но… Он перестал улыбаться, когда ставший тяжелым, как молот, свет смял его и бросил вниз…
Боль… Горело лицо, горло, глаза, внутренности, пылало в огне все его/мое существо… Как падающая звезда, он/я пронизал сферы, в стремительном падении оставляя на них частицы своей души, кровь своего тела…
…Темнота… Где я?.. Я словно выплываю на поверхность из мрака, в котором пребывал века. Вокруг иной мрак, и страх поселяется в моем сердце. Я рожден тьмой, и знаю, что в темноте должен видеть лучше, чем где-либо еще, но здесь… не вижу ничего.
Неужели я ослеп?.. Я судорожно касаюсь своего лица — лица, которое так легко изменялось, когда я хотел этого… И чувствую каменную маску — спекшийся, еще горячий камень… Я хочу кричать, но не могу — не раздвигаются непослушные твердые губы…
…Я поднимаюсь. Как они милосердны! Оставили жизнь, лишив всего остального…
Напрасно.
Ненависть вспыхивает, встает над миром, подобно тяжелой жгучей волне. Я выберусь отсюда. И когда окажусь на их месте — на месте победителей — то не повторю их ошибки…
Через два дня я остановился на ночлег в замке Рэйнфлик. Старый барон не был богат, замок, окруженный болотами и лесами, давно требовал ремонта. Как часто бывает в глуши, разница между высокорожденными и простолюдинами не была как-то особо заметна: тут не водилось роскоши, которая могла бы отличить первых от вторых. Пища — простая и сытная; господа и слуги ужинали за одним большим столом в общем зале. Меня, как гостя, усадили где-то посередине; увидев, что я не слишком-то разговорчив, вскоре перестали приставать с вопросами. Старый барон, похоже, страдал от какого-то недуга: он передвигался по замку с трудом, одной рукой опираясь на трость, второй — на плечо слуги. Его дочка — не старше двадцати-двадцати двух лет — была весьма собой недурна; если бы она улыбнулась за ужином хоть раз, я бы назвал ее красавицей. Но она не улыбнулась. Переживала из-за отца?..
Нет, не думаю. За ужином они не сказали друг другу ни слова.
В другое время я бы не стал гадить в доме, где меня приютили, но куш был слишком велик, и потому пришлось отбросить сантименты. Баронова дочка обладала врожденным Даром, но пользоваться им, похоже, не научилась. Я выжимал чужие Шэ, чтобы дисцилировав их, преобразовать и сохранить крошечную частицу колдовской силы. Здесь же, в случае успеха, я мог получить чужой Тэннак. За ужином я размышлял, какой тактики придерживаться, но никаких гениальных идей у меня не появилось. Слишком мало информации, чтобы составить хоть сколько-нибудь определенный план для предстоящей Игры. Оставалось только положиться на импровизацию.
Я могу сомневаться до начала действий и после того, как все закончилось, но решив что-либо, я уже не сомневаюсь и не терзаю себя до тех пор, пока все не закончится — как бы неприятно мне не было то, что я делаю. Я отодвигаю эмоции в сторону и осуществляю задуманное, всем сердцем веря в то, что я делаю — правильно и необходимо. Неуверенность открывает дорогу слабости и ошибкам, и в конечном итоге ведет к поражению. Свои приоритеты я определил давно; жалость и сострадание могут сколько угодно стучаться в двери моего сердца — но пока я не осуществлю то, что задумал, я не впущу их.
Потом — может быть. Но не сейчас.
Задача номер один заключалась в том, чтобы застать баронессу одну, но я не представлял, как это осуществить. На одно только волшебство я не мог полагаться — магию следовало применять выверено и точно, только для того, чтобы поставить в Игре последнюю точку. Если я воспользуюсь ею слишком рано, баронесса Лакайра Рэйнфлик почувствует ее и насторожится — и Игра будет сорвана, даже не начавшись.
После ужина, когда все в замке готовились ко сну, я отловил служанку и попросил передать баронессе, что у меня есть послание, предназначенное для нее лично. Я уже знал — успел выяснить у слуг, что баронесса не замужем — но наверняка у этой красавицы был любовник или хотя бы воздыхатель, который мог бы время от времени отправлять ей любовные послания; а если не имелось и такового — одно только любопытство должно было заставить ее выяснить, от кого это письмо.
Вскоре меня пригласили в личные апартаменты баронессы Лакайры. Две служанки, присутствовавшие здесь же, служили чем-то вроде обязательного приложения к беседе.
Войдя, я, как и положено, поклонился. Баронесса коротко кивнула. По видимости, она ждала, что я сам сообщу о своих целях, и мое молчание вызвало в ней явное неудовольствие.
— И? — нетерпеливо бросила Лакайра. — Мне сказали, что у вас что-то для меня есть.
И протянула руку в требовательном жесте.
Я снова поклонился.
— Это так. — Я посмотрел по очереди на служанок, занимавших места справа и слева от своей госпожи и прямо-таки сгоравших от любопытства. — Но мне было приказано передать послание вам наедине.
Служанки посмотрели на меня так, что я понял: с этой минуты у меня появилось два новых смертельных врага. Эта мысль меня позабавила, и я с трудом смог удержаться от улыбки.
— От кого оно? — холодно спросила Лакайра.
Я промолчал, снова посмотрев на служанок.
В принципе, она могла вышвырнуть меня за дверь, и это была бы первая партия, которую я проиграл. Но я поставил на женское любопытство и не ошибся.
— Клия, Сагрин. Оставьте нас. — После короткой паузы благоразумно добавила: — Но будьте поблизости.
Служанки вышли — это было уже кое-что, хотя я не сомневался, что они будут подслушивать у двери. Но это уже не имело значения — в те несколько секунд, которые понадобились женщинам, чтобы покинуть комнату, я понял, что буду делать и как. Это было нечто вроде вдохновения — впрочем, следует признать, что все или почти все мои партии начинались так.
Баронесса была молода, красива и явно скучала в этой глуши. Не может быть, чтобы она не была ни в кого влюблена. У нее могла быть обыкновенная интрижка, а могли быть и весьма возвышенные чувства… скажем, в отношении какого-нибудь придурковатого рыцаря, отправившегося совершать героические деяния во славу своей возлюбленной. Могло быть что-то еще, но что-то наверняка было: молодым людям естественно влюбляться. Возможно, ее возлюбленный существовал только на бумаге или в воображении. Это неважно. Это — тот ключ, который откроет ее для меня.
— Я жду, — напомнила баронесса, разглядывая меня.
Я провел рукой по лицу. Настало время волшебства, и свитая из чар сеть наваждений оплела ее разум. Я рисковал, но ее врожденный талант не был огранен должным обучением, она не умела толком пользоваться своим Даром и не смогла защититься — потому только, что не понимала происходящего и не подозревала, что нуждается в защите.
Когда я опустил руку, то увидел ее глаза — распахнутые, пораженные… На лице — растерянность, боль, недоверие.
— Малкриф?.. — Она медленно встала, не сводя с меня взгляда… вернее будет сказать — не с меня, а с того, кого она в эту минуту видела на моем месте. — Ты?.. Но… как?.. Откуда ты здесь?..
