— Черт бы побрал этот метрополитен! — недовольно выругался Лис, когда створка шлюзовой камеры с тихим шипением заняла свое исходное место, точно по мановению волшебной палочки превращая проход между мирами в непроницаемую гранитную стену. — Ну и где обещанный пан Михал?
Я пожал плечами. В кромешном мраке вряд ли мое движение было замечено, но разговаривать особо не хотелось. Все было ясно и без слов. Пунктуальность никогда не входила в длинный список достоинств нашего доброго друга Дюнуара, тем более что здесь он мог сослаться на допотопное состояние часовой промышленности, отсутствие транспорта, толпы на улицах, а то и просто на свое здешнее польское происхождение, несовместимое с пунктуальностью.
Как бы то ни было, минут сорок чертыхаясь и поминая недобрым словом начальство, устроившее суету и тарарам с нашей отправкой, Мишеля с его хронической страстью к опозданиям, а пуще всех — гугенотов, ни с того ни с сего решивших внести разнообразие в извечный сценарий ночной бойни, мы слонялись по темному коридору, не рискуя отойти от входа в камеру дальше десятка?другого ярдов.
Наконец наша стойкость была вознаграждена. Вдалеке появился колеблющийся свет приближающейся светильни, и громкий голос институтского резидента сурово произнес:
— Есть тут кто? Отзовись!
— Есть, есть! — опередил меня Лис. — Уже битый час как есть!
— Да? — В тоне пана Михала Чарновского слышалось неподдельное удивление. — А чего это вы так рано прибыли?
Он подошел поближе — и в отблесках свечей, горевших в несомом им фонаре, ясно обозначилась его двухметровая фигура, облаченная в черный, подложенный золотой парчой кунтуш, перехваченный в талии алым кушаком, и неизменная карабель[1] на боку. Ни дать ни взять — вельможный пан, завзятый шляхтич Посполитного Рушения[2].
— День добже, пан Вальдар, день добже, пан Сергий? Пшепроше панове до Парижу! — Он учтиво поклонился и, отбросив малоуместную на такой глубине церемонность, продолжил: — Рад, что прислали именно вас! Здесь такое творится… Пся крев!
— Будь добр, толком объясни, — попросил я. — А то в Институте мне поведали о чем угодно, только не о сути происходящего.
— Идем! — властно скомандовал Дюнуар. — По пути расскажу. У нас мало времени.
Лис скептически хмыкнул, но промолчал. Уж и не знаю — чего это ему стоило. Темный, вырубленный в каменной толще над самой преисподней ход далеко разносил произносимые слова, заставляя эхо многократно отталкиваться от грубо отесанных стен и бежать далеко впереди нас. Мсье Дюнуар инстинктивно понизил голос до полушепота и, придерживая на ходу бряцающую саблю, начал свое повествование:
— Вначале все шло как обычно. Колокол Сен?Жермен Л'Оксеруа, белые кресты на шляпах. Ура?ура, смерть гугенотам и все в этом же роде. Герцог Гиз захватил особняк на улице Бетизи и укокошил адмирала Колиньи, царствие ему небесное. Но, Матка Боска, как у вас в России, дружище Лис, декабристы разбудили господина Герцена, и с тех пор там никто не может спать спокойно, так и здесь — беспорядочная пальба при штурме владения старого адмирала разбудила лейтенанта эскадрона Гасконских Пистольеров шевалье Маноэля де Батца де Кастельмора.
Герцог Гиз захватил особняк на улице Бетизи и укокошил адмирала Колиньи, царствие ему небесное. Но, Матка Боска, как у вас в России, дружище Лис, декабристы разбудили господина Герцена, и с тех пор там никто не может спать спокойно, так и здесь — беспорядочная пальба при штурме владения старого адмирала разбудила лейтенанта эскадрона Гасконских Пистольеров шевалье Маноэля де Батца де Кастельмора.
— Странно, — негромко произнес я. — Колокола и крики до этого не разбудили, а…
— Не придирайся к словам, — перебил меня Мишель. — Ты его еще не знаешь. Как всякий уважающий себя гасконский дворянин, Мано обращает больше внимания на укусы блох в походном тюфяке, чем на крики черни. Колокола уж и вовсе его не занимают. То ли дело стрельба и звон шпаг! Тут он просыпается, даже будучи еще более мертвецки пьяным, чем вчера вечером.
— Откуда ты знаешь? — поинтересовался я.
— Что? — недоуменно оглянулся вышагивающий впереди пан Михал.
— Что он был пьян?
— Как это откуда?! Да я же его и поил! Думаешь, я не подозревал, что такая кака с маком может выйти? Позавчера, по приказу Екатерины Медичи, маршал Монморанси вывел из Парижа почти все войска. Насколько мне известно, в столице остались королевские гвардейцы, полк герцога Анжуйского, полк Гиза и, заметь, Гасконские Пистольеры, ибо они повинуются только своему капитану, принцу Анри де Бурбону, королю Наваррскому. Черная Вдова, должно быть, и их пыталась выпроводить, но своего дорогого зятя, в связи с медовым месяцем, она решила не беспокоить, а Мано отказался бы выполнять даже приказ Всевышнего, если тот оглашен кем?нибудь, кроме собственного капитана.
— Достойный человек! — с уважением в голосе проговорил Лис.
— В высшей мере, — не останавливаясь, кивнул ему Дюнуар. — Вам скоро предстоит самим в этом убедиться. Ладно, не перебивайте, я продолжаю. Гасконцы были расквартированы в предместье Сен?Жермен около аббатства Сен?Сюльпис. Между рынком и монастырем кающихся грешниц.
— Весьма ценное соседство! — не замедлил вставить Лис. Но Мишель продолжал, не удостоив его ответом:
— В общем, Мано велел своему корнету, некоему Этьену де Труавилю, трубить тревоги, и спустя считанные минуты четыре сотни бравых вояк, выросших в непрерывных сражениях с Испанией и Францией, строились на рынке церкви Сен?Сюльпис, ожидая дальнейших распоряжений.
— И как распоряжения? — спросил я.
— Не замедлили последовать. Едва гасконцы выстроились в походную колонну, как откуда ни возьмись на них, на свою беду, наткнулась бредущая от Гревских пристаней толпа мародеров?католиков. Уж и не знаю, что они там себе надумали, но идея напасть на этакое благородное собрание отъявленных головорезов для многих из них оказалась последней. Мано велел дать залп, после чего ударил в клинки.
— Он гугенот? — поинтересовался я.
— Мано? Можешь мне поверить, он не забивает себе голову подобными глупостями. Он с одинаковым безразличием отдал бы такой приказ, будь нападавшие на него канальи поклонниками Магомета или же адептами культа вуду.
Распаленные схваткой, они поняли, что банкет только начался, и форсированным маршем отправились по улице Фоссе?Сен?Жартье к особняку адмирала. Вернее, шли они в Лувр, где находился их обожаемый капитан. Но дом Колиньи был по дороге. Самого воинственного старца они уже в живых не застали, но там к ним примкнуло десятка три дворян?гугенотов, забаррикадировавшихся в одном из подвалов адмиральского Дворца.
— А что же Гиз? — В голове моей промелькнула знакомая из школьного учебника истории гравюра «Герцог Гиз убивает адмирала Колиньи». Пожары, возбужденная толпа парижских буржуа и молодой негодяй со шпагой в руках, наступивший на лицо распластанного на мостовой старика.
— Да что с ним станется! Он, конечно, подлец, пся крев, но, в отличие от местной черни, при виде крови в состояние клинического идиотизма не впадает. Едва заслышав цокот сотен копыт и клич «Вперед, Наварра!», он со своими людьми растворился в темноте кривых парижских улочек, как Ложка соли в бочке воды. В общем, к Лувру пришло уже человек пятьсот — и все настроенные более чем воинственно.
