Генриху мучительно захотелось бросить свое ремесло, от которого он еще совсем недавно получал удовольствие. Только как-то уж слишком сложно и стремительно обернулись события, и пришлось убедиться, что до сих пор жил с полупрозрачной пеленой перед глазами, и пелена эта пропускает далеко не все.
Если бы Генрих узнал насколько точно его мысли совпадают с мыслями Арчи — он бы, наверное, удивился. А возможно, и не удивился бы. Он проработал во внешней разведке достаточно долго, чтобы не удивляться, когда подтверждается очевидное, хоть и кажущееся невероятным.
— Елы-палы, — ругнулся из кабины офицер-махолетчик и содрал с головы шлемофон. — Серега, заведи-ка на громкую!
В тот же миг в натянутую тишину ворвался гул сразу нескольких голосов и еще масса сливающихся звуков.
— …идут на форсаже! Два штурмовика сбито!
— Первый, первый, прошу помощи, тонем!
— «Отпор», эвакуируйте экипаж!
— Что, черт возьми творится? — Лутченко требовательно взял офицера за локоть.
— Несколько катеров в Береговом откололось от эскадры; они расстреляли звено европейских штурмовиков. Прямо в воздухе. Потом потопили два своих же катера и подбили еще четыре. Мятеж. Они отсекли яхту от берега и от воздуха. Собственно, мы единственные, кто сейчас дальше от берега, чем яхта. Наших ученых неплохо охраняют…
— Кэп! — испуганно доложил один из пилотов. — Президент на связи…
Офицер вытаращил глаза и снова припал к шлемофону. Потом поднял ошалелый взгляд на Арчи.
— Вас…
Арчи обреченно взял шлемофон.
— Слушаю.
— Агент де Шертарини?
— Он самый.
— Говорит президент России. Надеюсь, вам знаком мой голос.
— Знаком.
Арчи не стал добавлять обязательно-уставное для служащего разведки «господин президент».
— Вы должны немедленно высадиться на судно с беглецами и устранить Ицхака Шадули и его учеников! Физически устранить! Любой ценой! Это приказ, категорический приказ! Наделяю вас исключительными полномочиями, можете приказывать всем, кто сейчас вместе с вами! Там ведь есть сотрудники вэ-эр?
— Есть. Двое.
— Командуйте ими! Командуйте также сотрудником европейской вэ-эр, с Европой все согласовано! Приступать немедленно! Вам понятно?
— Понятно, — глухо отозвался Арчи.
Двое.
— Командуйте ими! Командуйте также сотрудником европейской вэ-эр, с Европой все согласовано! Приступать немедленно! Вам понятно?
— Понятно, — глухо отозвался Арчи. — Приступаю.
Он опустил шлемофон.
— Поздравляю, — сообщил он, глядя на Лутченко. — Теперь операцией командую я. И нам приказано немедленно устранить Шадули и его учеников.
— Мне приказано оказать вам любое возможное и невозможное содействие, — поддакнул офицер-махолетчик. Глаза у него оставались круглыми, как у совы. — Приказывайте…
Генрих тем временем тоже выслушал в шлемофоне отрывистую тираду по-немецки.
Арчи осмотрел свое новоявленное войско. Четыре человека. Он сам, Шабанеев, Лутченко и Генрих. Если учесть, что противостоят им семидесятилетний старик и горстка кабинетных очкариков, можно счесть задание увеселительной прогулкой.
— Ну, за него я молчу, пусть себе с компом обнимается, — зло сказал Арчи, кивнув на Шабанеева. — А вот ты пойдешь? Пойдешь со мной убивать одного деда и шестерых яйцеголовых?
Арчи в упор глядел на Лутченко.
— Туранская эскадра на подходе, — упавшим голосом сообщил один из пилотов. — Война, люди, война…
Лутченко, побледнев, втянул в голову в плечи.
— Что, сжалась душонка? — презрительно сказал Арчи. — Своими-то руками кровушку проливать тяжко…
— У меня был фитиль когда-то… — пробормотал Лутченко и отвел взгляд.
— Хрен с тобой, оставайся, — Арчи махнул рукой.
— Я пойду, — очень спокойно сообщил Генрих. — Только я помимо ножа возьму еще и огнестрелку. А ты как хочешь.
— А я — ножом, — Арчи угрюмо похлопал себя по карману. — Чтоб потом все это красненькое по телеку показали. Облачайся, Генрих.
Генрих быстро сбросил одежду и натянул такие же, как у Арчи, шорты.
— Ты плавать-то хоть умеешь? — осведомился Арчи.
— Умею. Не беспокойся.
— Вижу яхту, дистанция четыре с половиной, идут на нас, — крикнул из кабины пилот.
— Снижайся, — велел ему Арчи.
Как всегда перед операцией, когда решение уже принято, пришло спокойствие и уверенность. Руки и не думали дрожать. В душе стало гулко и пусто. Она будет потом болеть, душа. Когда удовлетворенно притихнет то, что ведает в человеке пресловутым профессиональным долгом.
До чего же алчно и неистребимо оно, это что-то, ведающее в человеке профессиональным долгом…
— Снижайся… Готов, Генрих? Прыгай ногами вниз, высоты не бойся, удара о воду тоже. Смотри только не плюхнись плашмя. В воде сразу раскинь руки и всплывай. Береги уши, зальет — хана тебе, не выплывешь. На, вот, шапочку натяни, как всплывешь — выбросишь.
— Спасибо, — поблагодарил холодный и невозмутимый, как скала, Генрих Штраубе. Агент Немец. Пока несостоявшийся друг, и, возможно, будущий молчаливый собутыльник по заливанию спиртом саднящей человеческой совести.
— Огнестрелку сюда, в герметик.
— Спасибо, я знаю как этим пользоваться.
— Все, ниже не получится, — донеслось из кабины. — Зачерпнуть можем…
— Ниже и не нужно.
— Все, ниже не получится, — донеслось из кабины. — Зачерпнуть можем…
— Ниже и не нужно. Открывайте люк…
От воды махолет отделяло метров пятнадцать. Пятиэтажный дом.
— Готов, Генрих?
— Готов.
— Давай!
Арчи хлопнул напарника по плечу. Тот натянул шапочку и пристегнул пакет с пулевиком к лямке на поясе.
Генрих на миг замер перед люком, выглянул и шагнул в пустоту.
— Удачи, — робко пожелал в спину Лутченко.
— Удачи, — эхом повторил махолетчик. Пилоты, кажется, тоже что-то пожелали.
Но Арчи уже не услышал. Он оттолкнулся и в несчетный раз за свои неполные тридцать лет жизни ухнул навстречу оглушительно синей морской глади.
Только море умеет так обнимать.
* * *
— Палыч… — у генерала Золотых, конечно же, был озабоченный голос. Озабоченный, но вместе с тем и азартный. — В «двадцать пять» есть ведь один туранец?
— Есть, — подтвердил Коршунович.
— Надо его спеленать потихоньку. Сумеете?
— Сумеем.
— Где еще есть туранцы?
— Наблюдателей мы уже заперли. Само собой, вежливо и корректно. Кстати, я закончил срочный рапорт президентскому совету, сейчас тебе принесут; подмахни и отправляй сразу.
— Понял. Как флот?
— Прут на север. Если яхта не изменит курса, они встретятся часа через четыре, где-то уже за Севастополем, наверное. Яхта плавно отклоняется к западу, потом отклонится к северо-западу. Севастополь они обойдут; смешно, но там не осталось ни единого катера, на котором их можно перехватить!! Я отправил группу, они потрошат частные суда. Может, чего и найдут.
— А как наши ангелы?
— Шериф с Немцем? Только что высадились.
— Жалко старика… — вздохнул Золотых. — Всю жизнь пахал на этого психа, и в итоге угодил в самый котел…
— Ты о Шадули? — спросил Коршунович. — Так сам виноват, нечего было на деньги прельщаться. Работал бы в своем университете…
— Не скажи, Палыч. Ученые — они же фанатики. Их исследования интересуют, а остальное все по боку. Исследования — это деньги. А откуда деньги берутся, разве это интересно? Ты, вот, происхождение каждого рубля из своего жалования не выясняешь, нет?
Коршунович озадаченно хмыкнул; кажется, он был удивлен, что в такие горячие минуты Золотых вдруг ударился в философию.
