— Прочь! — гаркнул на бегу. Серега подал Пепла, уступая дорогу. Второй протопал, даже не взглянув. Серега развернул Пепла, тронул каблуками, скомандовал:
— Шагом.
— Вон она! — заревел один из бегунов. — Вон, вон! Ах ты стервь! Волчье семя! Ах ты!..
Баба истошно завизжала.
Духарев ударил каблуками в конские бока, отпустил поводья. Пепел с ходу взял в галоп, вмиг нагнал увлеченных преследователей. Серега привстал на коротких стременах, откинулся назад и рубанул не наклоняясь, длинно и мощно, точно как рубил с седла воткнутые в землю ветки. Клинок упал — и взлетел, роняя алые брызги. Снесенная голова подпрыгнула и нырнула в сугроб. Густая кровь ударила в два фонтана, а безголовое туловище еще продолжало бег, еще тянуло вперед жадные руки…
Второй — он уже хватался за Серегину куртку на перепуганной бабе — почуял нехорошее или услыхал глухие удары копыт, выпустил бабу, обернулся, рука его метнулась к поясу, где топор… Но Пепел уже летел на него грудью, разбойник явно не успевал поднять оружие. Он шарахнулся в сторону, уворачиваясь, так, чтобы оказаться слева от всадника, выиграть мгновение, поставить под удар застывшую с раззявленным ртом бабу…
Но Серега ему этого мгновения не дал. Жестоко осаженный Пепел обиженно заржал, развернулся влево, повинуясь воле всадника…
Разбойник только и успел, что вскинуть левую руку в отчаянной попытке уберечь голову.
..
Разбойник только и успел, что вскинуть левую руку в отчаянной попытке уберечь голову. Попытке отчаянной и смешной. Лучше было б ему броситься на снег, под копыта… Клинок начисто отсек руку, полоснул жалом по груди, разрывая одежду и мышцы, отбрасывая разбойника назад, опрокидывая… Но второй, последний, удар настиг его раньше. Клинок, догоняя, упал между плечом и шеей, разрубил стеганую ткань, мышцу, ключицу, увяз, рванув вниз руку всадника. Серега мощным движением кисти крутанул меч, вырвал, взмахнул еще раз. Яркие капли полетели в снег, на рассевшуюся в снегу бабу, на Серегину куртку…
Упавший задергался, щедро орошая снег собственной дымящейся кровью, захрипел и умер.
Духарев развернул жеребца движением колен, приник к его гриве, шепнул в мохнатое ухо:
— Прости, мой хороший… Марш! — И Пепел, забыв обиду и усталость, рванулся вперед.
Через несколько минут всадник с запятнанным кровью мечом вынесся к распахнутой калитке, проскочил сквозь нее, впритирку, вылетел на широкое подворье.
Серега, еще на скаку, прыгнул с седла, мельком отметил раскинувшееся в снегу мертвое тело, Услыхал голоса, не из избы — из кузницы, в три прыжка одолел расстояние до дверей и ворвался внутрь.
Их было пятеро. Кузнец, прикрученный к столу, подтянутому к самому горну, две девочки и два негодяя. Одна из девочек плакала, вторая, младшая, даже плакать не могла от ужаса, потому что один из негодяев до самой шейки задрал ее рубаху, а второй держал у втянутого, бледного до синевы живота раскаленный железный прут…
При виде Духарева первый негодяй выпустил девочку, которая тихо осела на земляной пол, а второй, не раздумывая, метнул в Серегу прут.
Духарев присел, и прут вылетел во двор и зашипел, остывая в снегу.
Метнувший прут глянул туда, где стояли прислоненные к стене копья, сообразил, что до Сереги вдвое ближе, чем до оружия, подхватил первое попавшееся — тяжелые железные клещи. Тот, что держал девочку, окинул Духарева грозным взглядом.
— Пошел прочь, смерд! — раздувая ноздри, рявкнул он. — Мы — княжьего посадника смоленского гриди!
— А мне по … — негромко, яростно произнес Серега.
Его меч описал в воздухе полудугу — смолянин или кто он там был, пригнулся, уклоняясь от удара в голову… И получил в пах.
Завизжал как свинья.
Второй (в отваге ему не откажешь!) налетел на Духарева, размахивая клещами, — и остановился, выпучив глаза.
Жало меча выглянуло у него из спины. Негодяй силился что?то сказать, но не мог. Серега физически чувствовал, как теплеет у разбойника внутри стальной клинок… И как от этого клинка растекается леденящий смертный холод по внутренностям разбойника.
Выражение его глаз постепенно изменялось. Ярость уходила. Вместо ярости проступало некое понимание, глубина…
Серега вынул у него из рук клещи и положил на стол. И с каким?то алчным вниманием наблюдал, как смерть медленно завладевает жизнью… Наконец опомнившись, Духарев толкнул умирающего назад, и тот упал навзничь. Серега взялся за рукоять двумя руками, наступил сапогом на живот разбойника, с усилием вытянул меч, повернулся ко второму…
Тот перестал визжать, жадно уставился на Серегин меч.
«Добей!» — просил его взгляд.
— Сам сдохнешь, — буркнул Духарев и принялся отвязывать кузнеца.
Глава четвертая
В КОТОРОЙ СЕРЕГА СТАЛ ЗНАЧИТЕЛЬНО БОГАЧЕ, НО К ЦЕЛИ ПРИБЛИЗИЛСЯ НЕНАМНОГО
Убитых зарыли в лесу. Со всем тщанием, поскольку они и впрямь носили княжьи золотые гривны, хоть были люди не Игоря киевского, а его смоленского посадника. Земля здесь, у самого торгового пути в Киев, еще считалась полоцкой, и кузнец, которого звали Чернокаш, мог бы пожаловаться Роговолту, тем более что тот совсем недавно получил свое. Но проку от этого было бы — пшик.
Но проку от этого было бы — пшик. Скорее всего, посадник смоленский отбрехался бы: мол, не мои людишки. А уж учинять розыск на своей территории точно не разрешил бы. Справедливость можно было восстановить только в одном случае: если бы вымогатели приехали в Витебск или Полоцк, а там Чернокаш опознал бы их и приволок на суд князю. Он бы, может, и приволок. Особенно в Витебске, где у него родня. Только пошли бы разбойники в Витебск? Как бы не так! А вот раскройся, что Серега зарубил княжьих «налоговых полицейских», виру ему выставят — по полной программе. По сорок гривен с головы, не менее. И даже разбираться не станут, поскольку по правде так и выходит, а на такие деньги можно десяток гридней в бронь одеть.
В общем, зарыли поганцев основательно, хоть и пришлось попотеть, разбивая мерзлую землю. Зарыли, кровь да следы затерли, одежду сожгли, железо — в переплавку, две золотые гривны Чернокаш исплющил и разрубил на мелкие части. То же и с украшениями. Все ценное вручил Духареву, отчего тот сразу же ощутил себя богачом, поскольку серебра?злата у насильников оказалось немало. Кузнец еще и от себя порывался добавить. Он вообще не знал, как Духареву угодить. Хотел Пепла подковать, но Серега воспротивился, так как Рёрех говорил: если по камням не гонять, лошадям без подков лучше. К печали Чернокаша, никакой готовой брони для Духарева у него не было. На разбойниках были обшитые железом куртки, но шили эти куртки не на Серегины плечи. Единственное, что Духарев согласился взять, — небольшой кулачный щит с коротким торчем. В общем, всерьез опечалился кузнец, что не может как следует отдарить спасителя. Он даже жену свою ему в постель намеревался уложить, да, к облегчению Духарева, бедная баба от переживаний слегла.
В общем, уехал Духарев на следующее утро с тугим кошелем, набитыми до отказа седельными сумками, мешком отменного овса для Пепла и подробными рекомендациями, как добираться до Полоцка, у кого остановиться в Витебске (у родичей кузнеца, разумеется!), с кем в Полоцке говорить о своих делах. В суть этих дел Духарев кузнеца вкратце посвятил, и тот очень советовал силу не применять, прав не качать, а просто выкупить своих, да и дело с концом. Благо, денег на это у Духарева точно хватит.
