Когда же решился приоткрыть глаза, незнакомка исчезла. «Наваждение», — подумал Илья с тоской и тяжело затопал по ступеням.
В квартире при виде друзей он невольно расслабился. Здоровые, взрослые мужики гонялись друг за дружкой, перестреливаясь нематериальными карт-бланшами.
— Даю коренной зуб Аллигатора за прибор сквозьстенного бдения! — с упоением орал Никита.
— Меняю самонаводящееся сверло на массаж Любавы Олеговны! — не отставал Лешка.
Муромский с ходу включился в игру и загудел, сграбастав великовозрастных игрунов в объятия:
— А я меняю все будущие нокауты на возможность почаще задыхаться от вашего мерзейшего табака, курилки вы этакие!
Уже все вместе побарахтались еще сколько-то, затем решительно двинулись к столу, по обыкновению изобильному. Прежде чем сесть, не сговариваясь, выразили признательность невидимой хозяйке:
— Ай спасибо, Фенюшка, кормилица ты наша, лапушка и голубушка!
— Приятно-то как, право слово, — раздался знакомый голосок.
Прежде чем сесть, не сговариваясь, выразили признательность невидимой хозяйке:
— Ай спасибо, Фенюшка, кормилица ты наша, лапушка и голубушка!
— Приятно-то как, право слово, — раздался знакомый голосок. Почему-то со стороны прихожей. — А в глаза повторить сможете?
В зал вплыло виденье, пригрезившееся Илье у подъезда.
— Феня?! Феня!.. Но откуда? Да как же это… — забормотал утративший молодецкую прыть Попов.
— Мадемуазель, — молодцевато склонил голову не потерявший ее Добрынин, — не откажи офицеру. Прими посильное участье в строительстве моёва щастья!
Мадемуазель не отвечала. С чуть лукавой улыбкой она смотрела на Илью. Только на него одного. Наваждение повторялось. Опять на него стремительно надвигались два пылающих изумруда, поглощая его с потрохами и одновременно отражая в самих себе.
Неоднократный победитель Хмыря и ему подобных, костолом и разрыхлитель женских сердец по-младенчески бессвязно лепетал:
— Фенечка… берегиня… ты… вы… я…
— Какая гламурненькая мистика! — захлопал в несуществующие ладошки циничный Арапка.
— Да никакая не мистика, — со знакомой наигранно-сварливой интонацией пропело наваждение. — Видимо, с Олимпийским Мишкой я все-таки перестаралась. Кончилась моя парапсихологическая, или как ее там, энергетика. Где-то что-то разладилось. А может, наоборот — наладилось. Вот, принимайте меня такой.
Она робко шагнула к Илье:
— Что, Илюшенька, загрустил? Не чаял увидеть подобную замухрышку? А ведь помнится, все как один жениться клялись.
— Эге ж! — опомнился наконец Алексей. — И впрямь клялись. Позвольте мне стать вашим любимым мужем, о прекраснейшая из прекрасных те… — Он начал судорожно выбирать между тетками и тетьками — не справился и сконфуженно умолк на середине фразы.
Никита ткнул его, и пребольно, в бок. С целью выгнать беса.
Муромский, не доверяя ногам, словно во сне сделал шаг по направлению к девушке. Серебряными струнами звенело здоровое сердце спортсмена. «Остановись, мгновенье, где же этот чертов Мефистофель?!» — надрывалась душа. Все было ясно без слов. Слова — это путы, мешающие понять истинную суть вещей, явлений и понятий. Самых что ни на есть простых и великих. Таких, как любовь. С первого взгляда и до последнего.
Незримые струны двух сердец соприкоснулись, породив чистую высокую ноту, какой никогда не исполнить даже ангелам. Нота эта звучала бесконечно долго — но только для двоих. А затем между Ильей и Фенечкой проскочила бутафорского вида громадная искра. И напряжение спало. Все засмеялись, задвигались, загремели стульями.
Никита скоренько наполнил бокалы.
— Друзья, — произнес он с неожиданным для него пафосом. — Давайте выпьем за отсутствующих здесь дам. В том смысле, что за присутствующую девушку — или женщину — Мечту каждого русского народного мужика! И пусть она поведает нам наконец в приступе застольного откровения, откуда берутся уникальные Мечты?
Феня, слегка пригубив из бокала, призадумалась.
— Ну сами мы из Питерсберга. Обучали нас, как водится, в Институте благородных девиц по специальности кавалер-барышня для особых поручений…
— Кавалер-барышня? — переспросил начавший оживать Илья.
— Это как в старинном романсе: «Крутится-вертится шар голубой, крутится-вертится над головой, крутится-вертится, хочет упасть, кавалер-барышню хочет украсть»?
Феня покачала головой:
— Да нет же, дурачок, какой голубой шар…
От двери донесся звонок. Муромский гаркнул: «Открыто, входите!» — продолжая с обожанием смотреть на берегиню.
— Здор-рово, мужики! А ну, кто у вас тут в «Яре» цыган заказывал?
Чудеса на сегодня никак не хотели заканчиваться. Илья мигнул и повернулся к вошедшим. Голос с хрипотцой был знаком до дрожи под ложечкой. Даже спьяну не перепутаешь.
— Жеглов?! — воскликнул он, вскакивая. — Не может быть!
— Может, может, дорогой товарищ. У нас все может быть!
— Какими судьбами, господи? Да вы проходите, располагайтесь. У нас тут запросто, по-домашнему…
— Самыми обычными судьбами. Я на прошлой неделе выступал в черемысльском политехе. А тут СашБаш подвалил. Вот мы на пару и разгулялись по квартирникам.
Лохматый парень с шальными ясными глазами застенчиво буркнул:
— Я что, я ничего.
— Ага, ну погуляли, пора и честь знать. Мы уже в вагон садились, а тут подлетает эта девуля, — Жеглов кивнул на зардевшуюся Фенечку, — заталкивает в мотор и везет сюда. По пути, конечно, растолковала, что к чему. Мол, поезд без нас не уйдет, а такого квартирника у нас больше в жизни не будет. Куда было деваться, выпрыгивать на ходу? Нет, прыгать мы пока погодим — не все еще спели. Кстати, что за город-то хоть?
— Вообще-то до сего момента был Картафаново, — задумчиво ответил Алексей. — А теперь кто его разберет.
Молчаливый СашБаш тихо провел по струнам и пропел: «Этот город скользит и меняет названья…»
Активный Жеглов продолжал говорить, шутить и расспрашивать о жизни, попутно доставая из рюкзачка бутылки с водкой и портвейном под экзотическим номерным названием «72».
— Значится, так. Мы-то, собственно, уже и сыты, и пьяны, и нос в табаке. Но за компанию примем, правильно, Саш?
После чего без всякого перехода уселся посреди зала на стул, побренчал секунду-другую для разогрева гитары и запел ожившим магнитофоном, ожившим проигрывателем винила, ожившим сиди-проигрывателем. Пел и хитро поглядывал на бойцов-молодцов, подмигивал кавалер-барышне и пьющему портвейн СашБашу.
Бедный молодец Иван решил попасть сюда:
«Мол, видали мы кощеев, так-растак!»
Он все время где чего, так сразу шасть туда,
Он по-своему несчастный был дурак.
Муромский вскочил, раздал присутствующим гитары и присоединил свой вокал к жегловскому.
И началися его подвиги напрасные,
С баб-ягами никчемушная борьба —
Тоже ведь она по-своему несчастная,
Эта самая лесная голытьба.
Ведь скольких ведьмочек пришикнул,
Семь молоденьких, в соку, —
Как увидел утром, всхлипнул:
Жалко стало их дураку…
— Вспомнил, я все вспомнил! — вклинился в звон гитар дикий вопль. Арапка подобно пушечному ядру метался по комнате и вопил: — Я вспомнил, мужики! Хотите верьте, хотите нет, я — арап Петра Великого! Тот самый…
— Вот и хорошо, вот и славно, — принялась успокаивать его Фенечка.
— Только давай об этом потом поговорим. Пусть ребята оторвутся. Заработали…
А ребята, действительно увлекшись, даже не услышали вопля исторической души. Им просто было по кайфу петь вот так, всем вместе. Им было по кайфу не замечать ни времени, ни рассогласования с реальностью — и петь хоть до утра. Пусть они не выспятся сегодня, пусть завтра прямиком с бала на корабль, то есть на работу. Пусть. Не страшно.
