— А вот так, — ответила Нинель Виленовна. — Навсегда — значит с сегодняшнего утра и до гробовой доски. И учти, как только появишься в моем поле зрения, тут же пожалуюсь Мурзику, что меня преследует какой-то маньяк. Если ему самому будет недосуг переломать тебе кости, он своих воспитанников пошлет.
— Но, милая моя! — заверещал Пубертаткин. — Я не могу так сразу!
— А ты постарайся, — отрезала Швепс.
— Не хочу я стараться! Я ж тебя как бы люблю, — потерянно проговорил он. Как выяснилось, в уныло загудевшую трубку.
Интересно, много бы нашлось мужиков, которые в подобной ситуации справились с потребностью надраться до полной отключки? Думаем, раз-два и обчелся. Вован Пубертаткин был, безусловно, не из их числа.
Первая бутылка «Спиртноффской» почти опустела. Увы, хмельное забытье для брошенного любовника было так же далеко, как и в начале попойки.
Вован хмуро уставился на собутыльников, которым его беды были до фонаря.
Эдипянц, только что старательно писавший что-то на салфетке, закончил свой труд, сунул авторучку в карман и объявил:
— Родился чудный экспромт, дамы и господа! «Ода водке». Слушаем внимательно, рукоплещем по завершении самозабвенно. Итак:
Водяра — это вкусно, полезно и нехило.
Она пьяней, чем whisky, и круче, чем tequila!
Водяра православным предписана от века,
Водяра превратила гориллу в человека,
Но это только если водяра без изъяну, —
«Сучок» же превращает мужчину в обезьяну…
— А женщину? — тоном готовой к любым приключениям жеманницы спросила Иветта Козьмодеевна и браво опрокинула в ротик которую уже по счету стопку «Спиртноффской».
— В похотливую супоросную свинью! — с ненавистью глядя на нее, прошептал Пубертаткин.
Впрочем, выговорить догадку во всеуслышание он не решился. То ли уважение к ранним сединам Иветты Козьмодеевны (кстати, надежно закамуфлированным с помощью стойкой краски цвета «мандрагора») его остановило, то ли другая какая причина, бог весть. Свиная тема, однако, продолжала будоражить его возмущенный распущенностью «хозяйки офиса» и прочими неприятностями разум. Хлопнув по столу ладонью, он рявкнул:
— Взорвать! Взорвать как бешеных свиней!
После чего, тараща налившиеся дурной кровью очи попеременно на Иветту Козьмодеевну и Юрана Эдипянца, зашарил по столу — вероятно, в поисках динамита. Наткнулся на тарелку с колбасой и немедленно ее пожрал. Колбасу, конечно, а не тарелку. Затем одним духом хлестнул полтораста граммов очищенной и повторил хрипло и тяжело:
— Как бешеных свиней…
— Кого взорвать, ара? — заинтересованно спросил Эдипянц.
— Этих троих деятелей, которые нам повадились дорожку перебегать. Жандарма — раз, санитара — два и таможенника — три. Но сначала, конечно, Гендерного, урода. Стукача поганого!
— Убейте, убейте их, мужчины! — визгливо поддержала кровожадную идею окончательно захмелевшая Иветта Козьмодеевна. — А головы принесите мне. Я отдам их таксисту… таксид… си-де-ре-миссу… и он сделает мне модные чернильницы и пресс-папье. Из черепов! С позолотой! Со стразиками! Ах, какая это будет готика! Какой гламур!
Эдипянц и Пубертаткин внимательно посмотрели на нее и одновременно вздохнули. По выражению их лиц можно было легко догадаться, о чем компаньоны думают. «Совсем окосела наша хозяюшка». Или что-то в этом роде, но с более крепкими эпитетами.
— Ну ты силен, брат! — вдоволь насмотревшись на позор пьяненькой фемины, сказал Эдипянц. — Взорвать! Я что тебе, минер? Или ты сам сапер? Да и вообще, убийство не наш метод. Мы же типа цивилизованные люди, ара.
— Да я так, чисто умозрительно, — пошел на попятный Вован, осознав, что впрямь перегнул палку. — Фигурально, так сказать. Взорвать — в смысле расстроить планы. А самих растыкать носишками по углам, по углам! Всякий червячок знай свой крючок.
— Особенно когда рядом плавают такие конкретные сомы, как Юрий Эдипянц и Владимир Пубертаткин.
— Как бы да.
— И такие мат-тер-рые щуки, как мадам Девятерых! — вновь вклинилась в беседу менеджеров Иветта Козьмодеевна. — С острыми зубами! Ам! Ам-ам! Проглочу, проглочу, не поми-лу-ю.
— Э, женщина! — вспылил наконец Юрик. — Кушай спокойно, да. Водку пей, ну!.. Не видишь, мужчины траблы разруливают!
— Таким строгим я тебя еще больше обожаю, — с придыханием сообщила Иветта Козьмодеевна, устремив на Эдипянца влюбленный взгляд. — Настоящий мачо! Горный беркут! Заклюй, заклюй свою козочку, озорник!..
— Нет, это уже переходит все пределы, — заорал взъерошивший перышки «беркут» и «мачо», от волнения совершенно утратив горный акцент. — Какую свою козочку, тетка? Где здесь козочка?!
Думается, если б в этот момент Вован не выволок друга из кабинета, инвектива о супоросном парнокопытном возникла бы вновь. Но уже произнесенная в полный голос.
— Слушай, блин, Вовка, мы зачем эту корову держим? — с возмущением говорил Эдипянц, нервно расхаживая по приемной.
— С бумагами и просителями возиться или водку жрать? А ты заметил, как она на меня пялилась? Она же готова была в штаны мне залезть, честное слово!
В крайне расстроенных чувствах он плюнул прямо на пол.
— И разотри, — посоветовал Пубертаткин.
— Чего?
— В таких случаях надо наплевать и растереть. Плюнуть ты уже успел.
— Юмор, да? Шутки? Обалдели все вообще! Один «взорви», другая «заклюй меня» — полный абзац.
— Стихи, кстати, четкие, — сказал спокойным тоном Пубертаткин.
— Чего?
— Стихи твои, говорю, про водку. Вещь! Ломовой креатив и правда жизни.
— Что, серьезно? — немного помедлив, спросил Эдипянц.
— Как бы да. Я даже выучу, наверно. Прикинь, на корпоративной попойке встаешь и начинаешь: «Водяра очень круто, а виски, нах, помои…» Или как там у тебя?
— Немного не так, — ответил польщенный Юран. Он едва сдерживал счастливую улыбку. — Я тебе потом на хорошей бумаге отпечатаю. С автографом поэта, хе!
— Ты бы еще про коньяк сочинил. Типа кто его пьет — успешный человек, а кто нет — конченый лузер.
— Обломись, Вован, про коньяк я не сумею, — грустно сказал Эдипянц. — Для этого настоящий большой талант нужен.
— Вроде как у великого армянского поэта Газона Засеяна?
— Точно, чувак!
Компаньоны с удовольствием заржали.
— Ну что с нашей козочкой делать будем? — спросил Пубертаткин, отсмеявшись. Стальные кольца, туго стянувшие его сердце после звонка закапризничавшей Гаубицы, чуть-чуть ослабли. — Заклевать ее ты отказываешься. В вытрезвитель сдавать тоже как бы не по-людски. Кстати, как она там?
Эдипянц осторожно приоткрыл дверь кабинета и заглянул в образовавшуюся щель. Картину, представшую его взору, сложно было назвать аппетитной. Иветта Козьмодеевна, привольно разметавшись на гостевом диване, спала. Из-под высоко завернувшейся юбки выставлялся краешек черного кружевного белья и два могучих ломтя зрелой дамской плоти, туго затянутых в сетчатые чулки с черными же подвязками. В кабинете круто разило перегаром.
— Ох! Меня сейчас прополощет, Вовка! — проблеял Эдипянц, отшатнувшись от двери. Лицо его посерело, губы дрожали.
Пубертаткин на всякий случай отскочил в сторону.
— Что такое? Умерла?
— Дрыхнет, — сказал Эдипянц, ошеломленно мотая головой. — Но в какой живописной позе, ара! Кто хоть однажды видел это, тот фиг забудет хоть когда. Сфоткать бы и с похмелья рассматривать вместо рвотного. Сто пудов вывернет. Никаких пальцев в пасть толкать не надо. Загляни сам, — с подначкой предложил он Вовану. — Вдруг возбудишься.
