— Чего вдруг? — полюбопытствовал Леха, осторожно освобождая руку из Илюхиного захвата.
— Тут, Леш, такое дело, понимаешь… Немыслимое дело. Можно сказать, мировое зло пошло войной на все прекрасное.
Попов, вспомнив собственный разговор с начальством и последовавшее фиаско в «Black Jack», заявлению Ильи вовсе не удивился. А тот продолжал:
— Мне, МНЕ предложили лечь под Хмыря! Ну ты же знаешь Хмыря. А Бакшиш, мой промоутер, шепчет, змей: «Твой последний бой». Типа шанс нарубить капусты на пенсию. Нет, ну не поганец? Я — и на пенсию! Я — и под Хмыря! Если б нас один перчила не разрулил, то… У-ух! Ты ж меня знаешь.
Алексей знал. Ой как знал.
«Видать, жадность Бакшишу совсем мозги своротила, раз решился такое Илюхе предложить, — подумал он. — Интересно было бы взглянуть на перчилу, который смог нашего медведя от буйства удержать».
Илья посмотрел ему в глаза.
— Поехали, Лешка, а? Пить будем, гулять будем, а смерть придет — помирать будем!..
— А может, брат, погодим помирать-то? — сказал Леха, которому первая часть Илюхиного лозунга понравилась намного больше, чем вторая.
— Об чем речь! — с восторгом согласился Илья. — Да запросто! Оно же только родить нельзя погодить, а остальное хоть бы хны.
Кататься перед питием и гуляньем предлагалось на возлюбленной «окушке» Муромского.
Из машины навстречу им поднялся незнакомый Попову заджинсованный мэн. Среднего роста, с обаятельной улыбкой и пронзительным взглядом темных, глубоко сидящих глаз. С усиками.
— А вот и перчила, о котором я тебе говорил, — с гордым видом личного друга всех перчил в округе отрекомендовал его Илья. — Знакомься, Лешка, это Никита Добрынин. Бывалый вояка и вчерашний санитар изнанки наших каменных джунглей. То есть морга. А это, Никит, Леха Попов, мой корешок, корешище, корефанище.
Знакомство продолжилось крепким рукопожатием. Кисти Алексея и Никиты сомкнулись, сжались и… расслабились. Заметно было, что обе стороны остались довольны проскочившими искрами обоюдной симпатии.
— Ну-с, бояре, биться так биться! — вскричал Алексей, чувствуя необычайный душевный подъем.
— Где это хреново мировое зло?!
Муромский, значительно подняв указательный палец, важно ответил:
— Мировое Зло есть реверс Мирового Добра!
— Или аверс, — задумчиво поддержал философскую нить разговора новый знакомый. После чего в порядке резюме на одном дыхании выдал пышный букетище красных словес.
Трава пригнулась. С ближайших кустов и деревьев посыпались остатки дождевой воды.
Леха, совершенно обалдев, с обожанием воззрился на человека, так непринужденно разбрасывающего смарагды, сапфиры и гранаты великого и могучего языка. У самого-то у него язык прямо-таки онемел. Он только и смог спросить:
— Что так-то?
— Прощание со славянкой, — кратко ответствовал Никита. И положил рядом с еще дрожащим в воздухе первым букетом второй, более пышный и осязаемый.
Неизвестно, как он там разрулил ситуацию с Плюшкиным Бакшишем, но Алексея речевая мощь перчилы Добрынина пробрала до самых корней. До кончиков.
— Так мы едем? — полюбопытствовал для порядка Муромский.
— Безусловно, — сказал Алексей.
— По коням, — подытожил Никита.
Троица компактно распределилась по салону «Оки». Дружелюбно заурчал отлаженный движок. Из-под правого колеса юркнул на тротуар здоровенный дымчатый котище, затмив на мгновение водителю и пассажирам белый свет хвостом невероятных размеров.
Место подвига ждало героев. Почва была аккуратно взрыхлена и унавожена. В Третьяковской галерее антикварные часы XVIII века пробили два часа пополудни.
Глава 2
БИТЬ ИЛИ НЕ БИТЬ?
Черемысль — отнюдь не самый богатый штат в Объединенных Руссийских Конгломератах. Потому и внебрачный его ребенок, городок Картафаново, особенным процветанием не выделялся. Впрочем, не выделялся он и какой-нибудь особенной разрухой.
По причине удаленности от метрополии, а также известно чьих происков, понятно чьего казнокрадства, ясно какого климата и главное — надмирной русской планиды, дороги в Картафанове были сами представляете какие. Для безопасной и комфортной езды по здешним асфальтовым магистралям нашим героям, чья совокупная масса приближалась к трем сотням килограммов, подошел бы больше всего здоровущий джип. «Лендровер» какой-нибудь.
Илюхина «окушка» цвета кофе со сливками хоть и походила на джип формой, но прочностью уступала. Леха, критически окинув машинку своим ясным, промытым пивком взором, так прямо об этом и высказался:
— Попа полная! Да мы ж ее в шанежку расплющим, парни.
— Не мандражи, кудрявый, — успокоил его Илья. — Лошадка только что из тюнинга… тюнингу… — Он покатал во рту модное слово и с брезгливостью выплюнул. — Только что от Матвейки Черепанова. Матвейку-то знаешь?
Леха кивнул — кто ж в Картафанове не знает Матвейку-Паровоза?
— Вот я и говорю… Ручки к ней приложены трудовые. Подвеска усилена, то да се. Бугая пятилетнего нехолощеного можно возить. Хоть бы хны. Главное — внутрь затолкать.
Илья хохотнул и любовно погладил «окушку» по крыше. Никите на миг почудилось, что машинка, словно кошка, выгнула спинку навстречу его страшенной лапище и довольно мурлыкнула. Добрынин оторопело моргнул и, чтобы скрыть растерянность, закурил.
Папиросы у него были «Беломор», зато зажигалка — «Ронсон».
Папиросы у него были «Беломор», зато зажигалка — «Ронсон».
Леха, похоже, также увидел что-то странное, но виду не подал. Как уже говорилось, он знал Илью с голоштанного детства и привык, что к тому магнетически тянет всяческих особ женского пола. Почему должно быть исключение для техники? Он взглядом попросил у Никиты папироску, получил, раскурил, мимоходом отметил тонкий вкус грубого табачка и, красиво выпустив два дымных шлейфа из ноздрей, справился:
— Куда покатим-то, братцы?
— На Пятак! — провозгласил Муромский. — И без возражений. Я, срамно признаться, нынче еще ни разу не купался. Ни единого! А завтра уж июнь. Первый шаг природы к осеннему увяданию. Там на бережке под липками и обсудим, с какого боку за мировое зло браться.
— Маевка за городом — славная традиция русской, разъети ее в пути, революции, — заметил с одобрением Никита.
— Маевка, оно конечно, да. Вещь. Только у меня, между прочим, плавок нету, — сообщил Леха, забираясь на заднее сиденье.
Представить, что туда, в эту кормовую тесноту, полезет заджинсованный перчила Добрынин — с его щегольскими усами, аристократической физиономией и «Ронсоном» в кармане бело-голубых, как будто слегка светящихся «ливайсов» — так вот, представить такое зрелище Леха был неспособен категорически. А ему-то что, ему не привыкать. Он и в тракторной тележке, на наваленном россыпью корнеплоде турнепсе путешествовал. В багажном отсеке «кукурузника» вместо кукурузы летал. Вот такенного борова в детстве объезжал. Без седла, зато со шпорами!
— Плавок нету? И что? Семенники тебе уже и не трусы будто, — с добродушной укоризной прогудел Илья. — Мне вот, положим, они трусы, Никите трусы. А тебе — позорный клочок ткани?
В этот момент Никита рывком высунул голову в окошечко и обронил на мостовую дюжину-другую отборных, — матовых, по выражению Лехи Попова, — самоцветов. Неизвестно, оценил ли этот царский подарок дымчатый котяра, чей дерзкий бросок из-под колеса «Оки» послужил детонатором для взрыва, зато Леха оценил сполна. Он широко улыбнулся и блаженно прищурил глаза. Ну кому, скажите на милость, пришло в голову звать злодейкой судьбу, которая сводит с такими людьми?
