— За, — лаконично выразился Добрынин.
— Так и я не возражаю, парни, — сказал Леха. — Обмыть так обмыть. Только не забывайте, мы ж без-ра-бот-ные. Нет работы — нет денег. Нет денег — нет аусвайсов. Нет аусвайсов — кабинеты на клюшке. Кругом марш! Круг замкнулся, кружок закрыт. А денег нет. Какая попа нам их даст? У кого-то есть глубоко закопанные фонды?
— Стройся, боец Попов! — рявкнул Никита. — Равняйся. Смирно! Равнение на валютовладельца Муромского!
— В смысле?
— В том смысле, что Бакшиш ему должен пять штук «подорожных».
— А ведь точно! — обрадовался Илья. — Хо-хо, зимогоры! Зовите меня Ротшильд.
— Ага, добрый Бакшиш мало того что теряет бой, еще и отрывает от себя пять штук? — не сдавался Попов. — Фантастика.
— Он слово джигита дал!
— Ладно, пусть он и подкинет Илье эти копейки. Но, парни, пять штук — слезки.
— Что ж, Алексей, тогда будем проводить в жизнь политику реваншизма. — Никита обнял Попова за плечи. — Разорять местное Монте-Карло с помощью твоего золотого кия. Слабо?
— Ну-ка, ну-ка… Реванш, говоришь? Герку Немчика раскатать вместе с его присными? Гм, не пресно. В этом уже кое-какой резон имеется!
— Не кое-какой, а какой надо, — подначил его хитрый «комиссар».
— Да уж, да уж… А если проиграю, кием бить не будете? — деловито осведомился прожигатель зеленого сукна.
— По обстоятельствам, — туманно ответствовал Илья.
— Какой стих нападет, — согласился Никита.
— Эх, была не была, бейте! Зато в случае успеха минимум один к десяти обещаю.
— Видишь, как все удачно складывается, — обрадовался Муромский. — Жизнь потихоньку налаживается, собака такая! И погода распогаживается. Эгей! Пора, значится, воздухом ночного Картафанова митохондрии угостить.
— Через папиросочку, — внес поправку Никита.
Компания вышла на балкон. С покрытого черным лаком неба заговорщикам подмигивали слегка расплывающиеся и покачивающиеся звезды. Город внизу доживал последние часы царствования беспредела, совершенно о том не подозревая.
Да что город — вся бескрайняя страна елозила, укладываясь поудобнее. Но рассвет был зачат и начал зреть. Сердце его, трехкамерное, пылкое, могучее, пульсировало на Илюхином балконе.
Вернувшись в комнату, друзья, не сговариваясь, расселись поодаль от стола. Их молодые тела насытились, теперь пищи просили души. Илья, чутко осознав, какая потребность скрыта в молчании, снял со стены гитару и предложил:
— Споемте, друзья, ведь завтра в поход!
— Это дело я люблю. — Никита взял в руки инструмент и провел по струнам.
— Эх вы, гусли-самогуды, ноги-самоплясы.
— Ишь ты, гляди-ка че! — обрадовался хозяин. — Тоже игрун, значит? Ну сейчас мы тут джем-сейшен устроим. Погодите минутку.
Впрочем, отсутствовал он куда меньше. Появился, неся еще две гитары, одна из которых была очень уж изящной, с пышным бантом — определенно дамской. Ее-то он и облапил нежно, передав вторую Лехе.
Трио дружно забренчало, подстраиваясь друг под друга.
Добрынин начал наигрывать что-то мелодичное и до боли знакомое.
— Знаем, знаем, — подыграл ему Попов. — Старинная юсавская песня «Хотел в Калифонью». «Иглз», по-моему.
— Ну а чем мы не трио орлов-бандуристов? И мы можем.
— Не, Лешка, давай-ка лучше нашу старинную.
— «Песню про кабанов»?
— Точно.
Дамская гитарка под мышкой у Муромского выглядела как балалайка. Тем не менее звук он извлек из нее самый что ни на есть зажигательный:
Исстари рядится с делом потеха:
Мол, без потехи царил бы бедлам.
— Добрая чарка коню не помеха, —
Ну так и хрена ли нам, кабанам!
— Так эту я знаю! — обрадовался Никита. — Мы ее в морге на посиделках постоянно пели.
— Ну да, можно сказать, ваш профессиональный гимн. — Алексей подмигнул ему. — А ведь все народные песни выходят из народа.
— Леха у нас тот еще физик-лирик. Самородок-самописец! Он в свое время в студентах много чего народного понаписал, вагант.
— Да будет тебе, — смущенно отмахнулся Попов. — Поехали, что ли?
Звон трех гитар и рев трех крепких глоток заполнил, казалось, всю Вселенную:
Хваткие руки повиснут как плети,
Ходкие ноги сплетутся узлом:
Ты напоследок промчишься в карете,
Скромно помеченной красным крестом.
Шмякнув тебя на разделочный столик,
Хмурый прозектор нацедит сто грамм
(Не разводя): «Будь здоров, трудоголик,
Пусть не товарищ ты нам, кабанам!»
Белое, плотно-добротное тело.
— Что ж ты, засранец, его разложил?
А ведь сумей ты отвлечься от дела —
Родине б нашей служил да служил!
Без регулярных естественных сбоев,
Без разгильдяйства внутри кабалы
Дело — подрыв древнерусских устоев:
Это не дело, друзья-кабаны.
Делая дело, в спонтанном запале
К легкой потехе всегда будь готов;
Если уж чарка конягу не валит,
То уж, конечно, не нас, кабанов!
Дело гундит, что берет тебя в долю,
Щуря лукавый, с хитринкою глаз.
Помни, оно потешается вволю,
А не какой-нибудь гребаный час.
Счастье не в водке, не в папиросе,
Но и не в вареве дел и забот.
Не отключаетесь? — милости просим
В гости к прозектору, в рот вам компот!
— «В гости к прозектору, в рот вам комплот!» — продублировал последнюю строчку самобытный народный автор Попов.
И вся честная компания загомонила:
— Комплот! Комплот! Вот оно, наше, исконное-посконное! Гип-гип, ура! Выпьем, что ли, где же кружка!.. Хоп, а где же поллитрушка?
Озадаченный Илья пошарил под столиком, зачем-то помешал лед в ведерке.
— Не пойму, мужики, что за полтергейст такой. Точно знаю, была пятая бутылка.
Никита вспомнил недавнее обнаружение «Государыни Императрицы» под столом и хмыкнул. Чудеса! И впрямь полтергейст.
— Не полтергейст, Илюшенька! — прозвучал вдруг серебристый женский голосок.
Воцарилась кладбищенская тишина. Минута молчания в память о товарищах, опаленных белой горячкой. Приятели с немым укором разглядывали друг друга.
— Ну и кто из вас хренов чревовещатель? — Илья, спасовав перед пыткой неизвестностью первым, навис над соратниками всплывшим на полную высоту айсбергом.
В комнате снова прозвенело серебро:
— Ну дают, пьяницы! Чревовещание выискивают. Опомнитесь, горлодеры! Вы ж простые пьяницы, а не кастрированные. Где уж вам с вашими чревами чугунными извлекать меццо-сопрано вроде моего? Побойтесь бога, молодцы.
— Так, значит… Глюки. Кристофы Виллибальды Глюки, — пробормотал ошарашенный Леха.
Сохранивший некоторую трезвость рассудка Никита, сканируя профессиональным взглядом замкнутое пространство, продекламировал нараспев:
— Ах, откройся, молодица, стань нам названой сестрицей.
— Или это… тетушкой родной, — подхватил Леха.
— Короче говоря, гостьей дорогой, — заключил на правах хозяина квартиры Муромский.
— Ой, до чего же вы хорошенькие! — хихикнул голосок. — Меня — и вдруг гостьей…
Обалдевшие приятели не заметили, как над столиком приподнялось ведерко со льдом. Приподнялось и перевернулось. Кусочки посыпались — кому за шиворот, кому за пазуху.
— А-а, черт! — Илья быстро начал освобождаться от рубахи. — «Тут я понял, это джинн, он же может многое…» Совсем как у Жеглова. Все-таки это полтергейст.
— Эх, Илюша, солнышко ты мое доморощенное. Не джинн и не полтергейст. Я Фенечка твоя. Феня.
— Фенечка — это что? Типа колечко в ноздрю или пупок?
— Да нет же. Имя такое, древнерусское.
— Хорошо, хоть не Фекла, — оправился от замешательства Добрынин. — А зачем ты, Феня древнерусская, водку нашу умыкнула? Неужто одна хлебать собралась? В жизни не поверю. Давай-ка выходи, коль пошла такая пьянка. Выпей с нами.
