Добрейшая Ат-тана и все ее чада, что со мной? Одеревеневшее тело не слушается, руки заведены за спину и чем-то туго стянуты, в затылке тупо ворочается боль, губы склеила жажда… Я захрипел, открыл глаза и попытался понять, где нахожусь. Что-то вроде квадратного шалаша, стены и потолок сплетены из сухой травы, пол земляной. Вокруг разбросаны побелевшие от времени черепа и кости каких-то животных. С трудом повернув голову направо, увидел лежащего рядом Грика. Парень то ли спал, то ли пребывал в глубоком обмороке. Он тоже был спеленат по рукам и ногам тонкими веревками. Я шепотом позвал его, но солдат лишь тяжело дышал и тоненько постанывал. Обернувшись влево, я обнаружил в углу человека, сидящего на корточках спиной ко мне. В хижине царил полумрак, и подробно разглядеть хозяина я не сумел. Но, глядя на согбенную спину, решил, что это старик. Грик застонал громче, и человек, развернувшись, прямо на корточках, будто огромное мерзкое насекомое, заковылял в нашу сторону. Так и есть, дикарь! Морда сморщенная, зубов, судя по ввалившимся щекам, нет, длинные седые патлы украшает венок сухих цветов, из которого торчат большие белые перья. Остановившись рядом со мной, он прикоснулся к моему лбу, гнусно захихикал и прошамкал:
— Умганга, двана.
— Умганга, сволочь, — ответствовал я. — Развяжи нас сейчас же!
— Где мы? — раздался слабый голос очнувшегося Грика.
— О-о-о! Тваи двана! — обрадовался старик и вдруг издал неожиданно мощный для его тщедушного тельца вопль.
В хижину вошли два могучих воина и, схватив мечущегося Грика, поволокли его наружу.
В хижину вошли два могучих воина и, схватив мечущегося Грика, поволокли его наружу. Следом появились еще двое и вытащили меня. Как барашков на заклание, нас несли мимо травяных хижин, а следом бежала голосящая толпа темнокожих людей. Насколько смог увидеть, болтаясь на плечах воинов, деревню окружал густой лес. Как такое может быть, ведь мы шли по той же нескончаемой пыльной равнине, в которой лишь изредка попадались чахлые деревья? И вообще, каким, спрашивается, образом я здесь оказался? Помню: привал, водопад, удар по голове… Дальше — темнота.
Нас притащили на утоптанную площадку, посреди которой возвышалась грубо вытесанная статуя какого-то идола. Перед ней лежал большой плоский камень, покрытый засохшими темно-бурыми каплями. Мне развязали ноги и надавили на плечо, вынудив встать на колени, лицом к истукану. Рядом тяжело опустился Грик. Парень был совсем плох: на виске коркой запеклась кровь, голова клонилась на грудь. Да уж, влипли мы с тобой, братишка! От нечего делать я начал рассматривать статую. Она явно изображала местного божка. Как говорится, скажи мне, кому ты молишься… Вытянутая морда, наподобие крысиной, хранящая до безобразия подлое выражение, узкие щелки глаз, в которых взблескивают красные камешки, из пасти свисает длинный язык. Хоть работа и грубая, но впечатление производит. Лапы идола были сложены на выпуклом животе, каждый палец заканчивался длинным когтем. Кого-то он мне напоминал, где-то я уже видел эту уродливую рожу. Только вот где?
— Смотри, — прошептал Грик.
Я поднял голову. Вокруг нас плотным кольцом стояли дикари — мужчины и женщины. Их лица были покрыты толстым слоем красной и белой глины, превратившись в неподвижные жуткие маски, на которых живыми оставались только темные глаза. Аборигены молча смотрели на нас, и в этом молчании прятался первобытный ужас, ожидание чего-то невозможного и нечеловечески страшного.
Раздался повелительный окрик, и круг коричневых тел дрогнул, пропуская уже знакомого мне старика. В отличие от остальных, он не был размалеван, что не делало его менее омерзительным. Следом за ним шли двое молодых мужчин. Один, по всей видимости, слуга или помощник, нес какие-то странные штуки, среди которых был длинный острый нож, другой держал в руках потертый барабан. Установив его в центре круга, дикарь начал стучать ладонью, отбивая четкий ритм:
— Дамп-па, дамп-па…
— Нгиама Унгде-е-е-лу, — протяжно затянул из толпы сильный женский голос.
— Нгиама Унгделу, — подхватили остальные.
— Мевани Унгде-е-е-е-лу…
— Мевани Унгделу!
Аборигены двинулись по кругу, приплясывая и хором повторяя за женщиной слова бесконечной песни. Старик, похоже, местный колдун, неподвижно стоял, вперив взгляд в истукана. Пляска постепенно убыстрялась, тела танцоров извивались, покрываясь блестками пота, выкрики певицы звучали все резче, барабан надрывался:
— Дамп, дамп, дамп!
Вдруг старик хрипло вскрикнул и выбросил вперед руку, указывая на статую. Красные камни в ее глазах вспыхнули, и из них в грудь колдуна ударили два тонких луча. Нелепо дернувшись, он упал, заметался по земле, содрогаясь в мучительных конвульсиях, и мостом выгибая спину. На сморщенных губах выступила пена, глаза закатились, обнажив желтоватые склеры. Дикари продолжали кружиться, барабан не смолкал. Не знаю, сколько прошло времени, но наконец судороги старика стихли. Вздрогнув в последний раз, он моргнул и пошевелился. К нему бросился слуга и помог встать на ноги. Танец замер, дикари остановились, наступила тишина, в которой раздавалось лишь их тяжелое дыхание.
По знаку колдуна четверо воинов освободили Грика от пут, подтащили к камню у ног истукана и уложили лицом вверх. Парня била крупная дрожь, в широко раскрытых глазах бился ужас. Только теперь мне стало по-настоящему страшно. Я больно прикусил губу, стараясь не показать мучителям охватившей меня паники. Мужчины держали руки и ноги Грика, не давая ему двигаться. Старик взял из рук помощника чашу, в которой зеленело что-то густое, желеобразное, выдернул из своего венца перо и склонился над парнем. Грик закричал, и в его голосе звенела невыносимая, смертная тоска. Обмакнув перо в чашу, колдун провел им по губам своей жертвы. Крик резко оборвался. Перо мазнуло лоб, веки и шею солдата. Тело Грика тут же безвольно обмякло, и мне показалось, что дыхание больше не вздымает его грудь. В руке старика появился нож, я дернулся, изо всех сил напрягая мышцы, пытаясь разорвать стягивающие меня веревки. Тщетно. Я бессильно наблюдал, как острое лезвие приближается к груди Грика. Вопреки моим ожиданиям, колдун лишь несколько раз, слегка надавливая, провел ножом по коже, оставив на ней царапины, которые складывались в непонятный рисунок. Дикари сняли казавшееся мертвым тело с жертвенника и куда-то понесли. Толпа расступилась, и шагах в десяти от площадки, на которой происходило действо, я увидел свежевырытую яму. Опустив в нее Грика, мужчины забросали его землей и принялись утаптывать могилу. Я орал и изрыгал проклятия, мучаясь сознанием своей беспомощности. Старик лишь довольно усмехался, и в его расширенных зрачках то и дело вспыхивали красные огоньки. Вернувшиеся от могилы воины подхватили меня подмышки и поставили на ноги. Странно, но решив, что настал мой черед, я вдруг успокоился и даже попытался изобразить что-то вроде улыбки. Однако меня не торопились укладывать к ногам божка. Колдун кивнул своему помощнику и что-то произнес. Тот, к моему изумлению, вдруг заговорил по-галатски, правда, чудовищно коверкая слова.
— Гунган Хванга узнавала, белый сильный.
