— Мы их уже помянули, — возразила Инга.
— Помянули, — согласился Птурс. — Была бы водка, раз помянули — и довольно, а тут ширьяк. Им дважды надо поминать, для крепости. Так что ты со мной, девонька, не спорь.
Они выпили: мужчины — на два пальца, Инга — чуть-чуть, чтобы поддержать компанию. Птурс крякнул, сунул медальон в щель под столом и заказал еще бутылку. Она прилетела на круглом маленьком подносе.
Столиков в заведении было только три, и два из них пустовали — народ гулял внизу, в «Пигге» и Других кабаках, отмечая победу над дроми. Причину их уединения Вальдес не знал, подозревая, впрочем, что Птурс и Кро вступили в сговор. Должно быть, бродила у них мысль насчет него и Инги, и нельзя сказать, что была она Вальдесу так уж неприятна, хоть и явилась со стороны. Кроме того, он чувствовал вину — как-никак, девушка его просила, а он ей отказал, хотя и сделал правильно; чистая нелепость тащить ее на штурм Крысятника. Но все же надо компенсировать отказ, и лучший способ — посидеть в компании, в престижном тихом месте, куда без славных ветеранов на порог не пустят.
Он бросил взгляд за окно, на волшебный Замок, сиявший на фоне вечернего неба, потом присмотрелся к картинам, украшавшим салон. Висело тут полдюжины полотен; два больших назывались «Даная» и «Утро в сосновом лесу» и, судя по надписям, были копиями шедевров, уцелевших случайно в эпоху Вторжения. Четыре остальных представляли собой портреты литераторов: сэр Вальтер Скотт в рыцарских доспехах, Роберт Стивенсон в костюме моряка, Дюма-отец в мушкетерской шляпе и Мисаил бен Ахман в чалме с рубиновым аграфом. Похоже, рисовал их местный художник из китайцев — все казались слегка косоглазыми, а бен Ахмана украшали длинные жидкие усы.
Птурс тоже разглядывал писателей, и с особым вниманием — портрет Дюма-отца. Налюбовавшись, он разлил по рюмкам и промолвил:
— За «Трех Мушкетеров» тоже надо выпить. За Ивара, Боба Хайнса и Колю Хлебникова. Земля им пухом не будет, погибли они вдалеке от Земли и от Данвейта, как полагается каждому из нас. Хорошая смерть, быстрая и достойная… Пусть примет их души Великая Пустота!
— И пусть ее Владыки будут милостивы к ним, — добавил Кро.
Они выпили, и Птурс тут же разлил по новой.
— Я в таком темпе не могу, — сказала порозовевшая Инга.
Птурс с неодобрением хмыкнул:
— Ты что же, сестренка, не русская? Ты на Вождя погляди! Индеец ведь, а как огненную воду хлещет!
— Она тхара, — сказал Вальдес. — Нечего ее спаивать. Ты на себя посмотри, носорог тверской, и на нее!
Птурс посмотрел, и он тоже. Надо признать, не без удовольствия: сегодня Инга Соколова была чудо как хороша: серые глаза сияют, щечки разрумянились, светлые волосы уложены в прическу «взмах птичьих крыл». И не комбинезон на ней, а голубое открытое платье; точеные плечи, стройная шея, ложбинка меж грудей, маленький шрам от импланта — все доступно обозрению, и все, как тонкий аромат духов, чарует и пьянит.
— Ну, камерады, за мушкетеров… по второй, не чокаясь…
За окном подул ветер, и Замок отозвался хрустальным перезвоном.
— Ну, камерады, за мушкетеров… по второй, не чокаясь…
За окном подул ветер, и Замок отозвался хрустальным перезвоном. То была печальная мелодия — в битве за Крысятник погибли тринадцать бейри с экипажами и тридцать два десантника, но за Конвой Вентури Патруль рассчитался. Впрочем, долг в этой войне лишь возрастал, и подведение баланса ожидалось лишь в далеком будущем.
Птурс снова ухватился за бутылку. Инга прикрыла ладонью свой бокал.
— Мне хватит, Степан.
— Птурс!
— Почему? Разве Степан — плохое имя?
— Хорошее, но только для мирного времени, а воевать удобней с прозвищем. Ришар — Адмирал, Кро — Вождь, а Степан Раков — Птурс… — Он поднял голову, ткнул пальцем в портрет бен Ахмана и заявил: — Этот вот тоже никакой не Ахман, читал я его пацаненком и точно помню, что настоящее имя совсем другое. У них, у писак, это зовется… — Птурс наморщил лоб, — да, зовется псевдонимом. Птурс — мой псевдоним! И если я когда-нибудь сяду за мемуары, будут они Птурсовы, а не Степана Ракова!
— Сядешь, — усмехнулся Вальдес. — Если к тому времени не разучишься читать и писать.
— Вот и давайте выпьем, чтоб не разучился, — молвил Птурс и принялся разливать ширьяк. — Ты, девонька, пальчики-то отодвинь, не мешай емкость наполнить. Пальчики не для того, чтоб закрывать, они у нас чтобы держать, поднимать и опрокидывать… Вот так, умница! Давай! За то, чтобы Птурс дожил до своих мемуаров! Желательно, в добром здравии.
— Твое прозвище что-то значит? — спросила Инга.
— Конечно. Противотанковый ракетный управляемый снаряд… Самая лучшая кличка для канонира.
— Гаубица тоже подходит, — сказал Вальдес. — Или Мортира.
— Они женского рода. — Птурс повернулся к Инге. — Это он потому ерничает, рыбка моя, что нет у него почетного прозванья. А отчего нет? Молод слишком, не заслужил, хоть и выбился в коммаидеры.
— Сестры звали меня Пробкой, — признался Вальдес. Видение острова среди лазурных вод мелькнуло перед ним и растаяло в данвейтских сумерках.
— Почему?
— Плавал хорошо и ни разу не тонул. С дельфинами плавал… были у нас два дельфина, Зиг и Зага. Может, до сих пор живы.
Инга вздохнула:
— У нас на Т'харе нет дельфинов, и океана тоже нет, только озера, ручьи и речки. Я никогда не видела дельфинов… ни живых дельфинов, ни соколов.
— Ближайший мир, где есть земные птицы, это Новая Эллада, — заметил Кро. — Колонизирован в двести седьмом, а в двести тринадцатом его частично терраформировали и заселили всякой живностью.
— Это сколько же парсеков?
Вождь наморщил лоб, припоминая, но тут медальон па груди Вальдеса коротко звякнул. Он прислушался — тихий голос серва шелестел, как сухие листья на ветру.
— Кто? — спросил Птурс.
— Первый Регистратор. Просит, чтобы мы явились к Планировщику. Прямо сейчас.
— А завтра нельзя?
— Ты же их знаешь… Пришел какой-то приказ от Хозяев, и надо выполнить его без промедления. — Вальдес оглядел накрытый стол, уютный салон, милое личико Инги и огорченно вздохнул: — Похоже, надо ехать.
— Допьем и поедем, — согласился Птурс.
— Может, пиастров нам отсыплют. Как-никак, мы герои! Кто раздолбал генератор? И централь… централь мы тоже взяли! За такие подвиги положено. Сотен пять, даже пятьсот двенадцать в их восьмеричном счете… Как ты думаешь, Вождь?
— Думаю, что мы геройствовали не одни, — сказал Светлая Вода. — Парней с «Голландца» звали? И наших десантников?
Вальдес пожал плечами:
— Не имею понятия. Приедем, увидим.
Прикончив последнюю бутылку, они поднялись и вышли на балкон. Внизу пировали сотен пять патрульных, звенела посуда, слышался слитный гул голосов, пахло спиртным и жареным мясом, и, под протяжную мелодию, кружились на сцене девушки в разноцветных сари. Внимания на них никто не обращал; бойцы Данвейта ели, пили, стучали кулаками, поминали павших и проклинали врагов. «Не пир, а тризна», — мелькнуло у Вальдеса в голове.
— Не вижу Глеба, — молвил Птурс, осматривая залу. — Ни Глеба, ни ребят Оношко… Должно быть, светит нам что-то приятное. — Он нежно погладил свой кредитный медальон.
Инга двигалась неуверенно. Вальдес подхватил ее под руку, шепнул: «Обопрись на меня, тхара» — но и его ноги заплетались. Держась друг за друга, они спустились по лестнице и вышли на площадь, к саням. Золотой Кайар уже стоял в зените, над горизонтом всходила вторая луна, Чертов Круг мерцал причудливым узором, будто отражая в своей поверхности все созвездия ночного неба, все светила от данвейтских рубежей и до самого центра Галактики. Ветер стих, и Замок на холме, сиявший серебром в лунном свете, погрузился в молчание.
