Гитлер отказался от нападения на Швейцарию, конечно, и по другим соображениям. С тех пор, как главнокомандующий армией Конфедерации генерал Гисан создал и укрепил так называемый «Альпийский редут», превратив его в «устрашающую» систему обороны, молниеносный удар немцев становился невозможным без тяжелых потерь. И Гитлер должен был признаться самому себе, что захват разгромленной и потому бесполезной Швейцарии не оправдывал серьезных потерь, которые пришлось бы понести для достижения этой цели.
Что же касается предупреждения, которое Канарис сделал швейцарскому правительству в марте 1943 г., то следует думать, что это дало определенным кругам повод считать предательское поведение «сумеречного» шефа абвера доказанным уже хотя бы потому, что он утаил предательство генерала (тогда еще полковника) Остера, сообщившего Голландии о предстоящем вторжении немецких войск. Об этом предательстве Остера мы уже говорили, и здесь мы лишь повторим: «Канарис не отвечает лично за этот проступок Остера, он о нем не знал и впоследствии не одобрял». На самом же деле действия адмирала были направлены на то, чтобы удержать фюрера от новых неудач.
После всех наших выкладок вряд ли у кого-либо, кто хочет быть серьезно воспринятым, сложится убеждение, будто шеф германской военной разведки адмирал Канарис предал своих сражающихся товарищей. «Он отнюдь не принадлежал к числу тех крупных предателей, к каким его сегодня причисляют; он никогда не передавал врагам какой-либо информации о военных планах и намерениях Германии». Эти слова, сказанные «человеком из другого лагеря», а именно сотрудником СД Вильгельмом Хагеном (он же д-р Вилли Хёттль), заставляют задуматься. Сам ход событий не дает вчерашним непоколебимым приверженцам и последователям Гитлера возможности списать итоги войны на «предательство».
Глава 15
Конец военной разведки
В одном из писем (от 17 декабря 1949 г.) полковнику в отставке Отто Вагнеру уполномоченный рейха в Дании в годы войны доктор Вернер Бест пишет: «Канарис никогда не выдвигал каких-либо политических целей против авторитарного государства. Он мог бы и в этом государстве (даже при Гитлере), по крайней мере до 1941 г., обрести обширные властные полномочия, чтобы использовать их так, как считал правильным. Его борьба «на две стороны» — против Гиммлера и Гейдриха — была борьбой за национал-социалистическое государство, но не борьбой против него. Когда Канариса изображают как человека, который-де все знал заранее, который «всегда был против» и который вообще «сидел в центре паутины огромного заговора», то это — обычная струя западной сенсационной литературы, но только с обратным знаком. Действительность же была намного проще и приличнее. Способный, верный долгу и любящий родину офицер оказался на важном посту, старался выполнять свою работу как можно лучше, вступил в обусловленную системой конкурентную борьбу с другой могущественной организацией, и, вынужденный во все большей мере выступать против серьезных ошибок высшего руководства, он считал, однако, своим долгом оставаться на своем посту, чтобы, как выражается Абсхаген, «предотвратить несправедливость и глупость в отдельных случаях». В таком качестве Канарис был полностью на стороне тех многочисленных немцев, кто хотел лучшего и выполнял свой долг так, как его понимал. Особенность и уникальность судьбы Канариса в том, что он стоял «на грани заговорщической деятельности» его же собственных сотрудников, которую он отчасти из чувства превосходства, а потом с позиций фатализма не принимал всерьез и в силу личной порядочности прикрывал от посторонних взглядов. И самое трагичное в том, что именно Канарис должен был из-за этой «позиции на грани» пасть вместе с дилетантами жертвой событий 20 июля. Подлинная трагедия Канариса была в нашей общей трагедии, в том, что мы по воле нашего народа создали режим, который после хорошего старта и значительных начальных успехов по непредвиденным причинам (из-за бредовых идей, внушенных Гитлером) привел нас к катастрофе. И в ходе этой трагедии умный и остро чувствовавший вещи Канарис, знавший гораздо больше других, должен был страдать куда сильнее тех, кто знал меньше».
Как бы ни были точны эти высказывания, их следует дополнить ссылкой на ту постоянно не затихавшую борьбу, которую Канарис и весь его абвер должен был вести с гестапо и СД. И если адмирал за столь немногие годы создал тайную службу, которой предстояло сравниться с уже легендарными службами других государств, то рейхсфюрер СС с помощью Гейдриха сосредоточил в огромной РСХА неограниченную власть над этим «государством в государстве», имевшим к тому же многочисленные дивизии СС.
Последовательная настойчивость, с которой Канарис противился опасным устремлениям РСХА, причем не только ради самоутверждения, но еще более во имя Германии, должна была рано или поздно восстановить против него оппортунистов всех мастей, конечно во главе с начальником ОКВ. Разумеется, все высшие военные чины в окружении Гитлера должны были понимать, что источник всех ошибочных решений лежит именно в этом ненужном и вредном сопряжении и противостоянии тайных служб — абвера и СД. Тем не менее они соглашались с фюрером в его оценках поступавших донесений — кто добровольно, а кто, не зная другого выхода, нехотя и скрепя сердце. Между тем шеф абвера и его офицеры уже по роду своей деятельности знали и понимали вещи больше других (в том числе и ближайших военных «советников» Гитлера), и, чем успешнее функционировали внешние связи абвера, тем отчетливее вырисовывалась перед адмиралом истинная обстановка с близящейся катастрофой. Ибо абвер не знал запрета на работу с «запрещенной» иностранной прессой и с вражеским радио; поэтому в абвере никогда не фабриковались «щадящие» донесения. Здесь все проверялось, взвешивалось и обсуждалось без всяких предубеждений и оглядки наверх. Поэтому и аппарат тайной военной разведки, предназначенный обслуживать военную машину Гитлера, оказывался фактически также и главным свидетелем обвинения против него. Офицеры управления «Абвер/Аусланд» выполняли свой долг как солдаты. Но ввиду полного безумия внутри режима и безостановочно растущего превосходства противника выполнение этого долга теряло всякий смысл. Ведущие офицеры абвера уже по своему положению и своей осведомленности не могли верить в чудо и в «чудодейственное оружие», обещанное фюрером. Война была проиграна давно, когда Гиммлер и «партайгеноссе» начали систематически подрывать профессиональную компетентность абвера и всячески ограничивать влияние его донесений и выводов.
Поначалу Канарис не искал личных контактов с преемником Гейдриха Кальтенбруннером. Эти два абсолютных антипода, какие только можно себе представить, встретились впервые 22 февраля 1943 г. в отеле «Регина» в Мюнхене. Именно в тот день были казнены руководители студенческого заговора брат и сестра Шолль. Канарис был глубоко потрясен судьбой этих отважных молодых людей и в начале беседы держался весьма отчужденно. Уже один только неинтеллигентный, грубый вид Кальтенбруннера с его «тягучей тяжеловесной речью, указывавшей на столь же трудно работающий мозг», действовал ему на нервы. Поэтому Канарис ограничился несколькими малозначащими фразами, пока его собеседник не начал критиковать начальника венского центра абвера полковника графа Маронья-Редвица за связи с консервативной оппозицией и англофильскими кругами венгерской разведслужбы. Тут адмирал отбросил все предосторожности. Понимая, что это начало угрозы всему абверу, он включил все регистры своего незаурядного интеллекта. Кальтенбруннеру пришлось умолкнуть, но про себя он, вероятно, удивился откровенной, по его мнению, «наивности», с которой разведчик пытался защитить достоверность своей информации. А после этой встречи он спросил у сопровождавшего его абверовца: «Вы видели руки этого парня? Это же лапы убийцы!» Однако тогда, в обстановке заметно обострявшейся напряженности между абвером и РСХА, адмирала беспокоил не столько Кальтенбруннер, сколько шеф гестапо Мюллер, человек жесткий, бесцеремонный и полный холодного цинизма. В нем Канарис видел после смерти Гейдриха самого опасного врага и инстинктивно ощущал, что Мюллер собирает на него материал и только ждет случая, чтобы сделать свой ход.
