СД и гестапо признавали приоритет абвера в сфере военной разведки и контрразведки. Но там, где речь заходила о каких то политических моментах, а они зачастую были неотделимы от военных, они брали все на себя. При этом они ссылались на тот факт, что военные органы уже в чисто служебном порядке зависели от государственной полиции как исполнительного органа. Именно в этом Гейдрих и видел возможность создавать абверу разные трудности. Но вначале он держался в стороне от задач тайного сбора сведений и осуществления диверсий (это были задачи абвера-I и абвера-II), поскольку для этого у него не хватало опыта, тогда как в абвере обе эти службы были представлены достаточным числом высококвалифицированных специалистов. Но уже в 1934 г. Гейдрих начал медленно, но настойчиво налаживать контрразведку в рамках гестапо и создавать тайную разведслужбу СД в сфере политики. Полиция стала по собственному разумению вербовать агентов, засылать их с секретными заданиями в другие страны и вести шпионские «контригры». Эта деятельность протекала, по существу, в тайне от абвера. В то же время «Особое бюро Штейна», замаскированное сыскное бюро для ведения дел по подозрению в измене, работавшее под руководством бывшего майора рейхсвера Штейна в интересах как вермахта, так и гестапо, было в один прекрасный день официально переведено в здание главного управления берлинской полиции. По понятным соображениям, абвер стал относиться к этому «институту» весьма сдержанно. Ведь это «Особое бюро» представляло собой в действительности первую попытку СД в организационном и профессиональном планах захватить место в сфере военной разведки. Это были первые признаки того, чту впоследствии стало главной чертой противоречий между абвером и СД/гестапо.
Канарис, конечно, знал об амбициозных намерениях СД развернуть за рубежом сеть политической агентуры, а затем постепенно вторгнуться и в сферу военной разведки. И безусловно, в тот момент, когда это будет достигнуто, т. е. когда Гейдрих создаст тайную службу в рамках единственной правящей партии, ее функции обязательно пересекутся с функциями абвера. Поэтому, ведя переговоры с СД, Канарис придерживался тактики затягивания, уступая по мелочам и проявляя упорство в важных вопросах. Это объяснялось ясным пониманием тех основных принципов и предпосылок, необходимых для проведения тайной агентурной деятельности в интересах государства и народа. Он хотел добиться для абвера идеальных условий работы, и, если бы все зависело от него, он сам поставил бы вопрос об объединенном руководстве всей разведслужбой. Но в нацистском государстве о таком решении проблемы нечего было и думать, так как там действовало огромное количество организаций, руководимых соперничающими между собой партийными бонзами. К этому добавлялись серьезные этические сомнения в возможности участия в этом деле непрофессионалов из СД с их партийной идеологией. Поэтому руководству абвера ничего не оставалось, как выторговывать у своих противников договоренности, которые разграничивали бы компетенции сторон и направляли бы неизбежное при этом сотрудничество в нормальное русло.
Основное содержание достигнутых договоренностей, названных впоследствии «десятью заповедями», сводилось к следующему: военная разведка — это исключительно задача абвера, и государственная полиция обязана немедленно без обработки передавать попадающие к ней военные сведения региональным органам и местным пунктам абвера; одновременно следует информировать абвер об источниках; уголовное преследование по делам о государственной измене и процессуальные действия (арест, следствие, полицейское обеспечение и т. п.) остаются в исключительном ведении гестапо, и все сведения, связанные с этим, должны передаваться гестапо; абвер не должен заниматься политической разведкой и т. д.
В каждом из этих пунктов, однако, на практике не обходилось без серьезных противоречий. Так, абвер-II имел задачей готовить неограниченно и по своему усмотрению скрытые военные акции на случай войны. И когда, например, встал вопрос об использовании представителей украинского меньшинства в Польше с целью заставить их агитировать своих соплеменников, служивших в польской армии, переходить на сторону немцев, то понадобилось предварительно собрать точнейшую информацию о политической обстановке в соответствующих районах страны.
Что касается контрразведки, т. е. внедрения в разведывательные службы противника, «игры» с ним путем подбрасывания то верных, то ложных сведений и введения в заблуждение, то эти задачи оставались целиком функцией абвера, и сведения об этом, попавшие в гестапо, должны были передаваться абверу. На практике же постоянно возникали коллизии, ибо выявление деятельности иностранных агентов почти всегда сопряжено с раскрытием предательства в своих рядах, и наоборот, разработка гестапо многочисленных отдельных случаев измены указывает на деятельность иностранной агентуры. Связники и контрразведчики, действовавшие за границей, нередко получали такие сведения, которые требовали их использования внутри своей страны, и наоборот, контрразведчикам внутри страны однажды приходилось специально выезжать за рубеж, чтобы там, пользуясь каким-то прикрытием, вступать в контакт с представителями вражеских тайных служб. Чтобы действовать успешно, контрразведка не должна перегораживать себя национальной границей. Канарис упорно защищал эту точку зрения, но почти ничего не добился. Остальные пункты договора касались правил доверительного сотрудничества обоих партнеров, но они не создали удовлетворительной базы для дальнейшей практики.
Советские авторы Д. Мельников и Л. Черная в своей книге «Двуликий адмирал. Главари фашистского шпионажа и их хозяева» называют Канариса «творцом концепции тотального шпионажа», имея в виду под шпионажем всю работу службы донесений, связи, разведки и контрразведки. Уже одной только ссылки на разграничение компетенции абвера и СД в «десяти заповедях» от 21 декабря 1936 г. достаточно, чтобы убедиться в отсутствии у Канариса «принципов тотального шпионажа». В 1936 г. Канарис пробыл на своем посту всего два года и должен был делать большие уступки во всем своему оппоненту Гейдриху, который как раз и стремился к «тотальному шпионажу». Делать Канариса приверженцем и творцом «тотального шпионажа» — значит совершенно не знать историю абвера, которая была непрерывной цепью «сражений» против тотальных притязаний Гейдриха и СД, а затем Шелленберга с Кальтенбруннером в РСХА. Кстати, искать создателей «тотального шпионажа» следовало бы в царской России с ее недоброй памяти «охранкой», от которой Советы переняли очень многое. И на это прямо указывает бьющее в глаза подобие структуры РСХА и ОГПУ (затем — НКВД) в Советском Союзе, а также общая схожесть обеих террористических систем, ставших «союзниками» в 1939–1941 гг. и в конце концов начавших кромсать друг друга.
Сделка с «десятью заповедями» не могла надолго примирить стороны. Политические интересы, методы работы и кадровый состав обеих организаций были настолько несовместимы, что успешное сотрудничество практически исключалось. Донесения СД, не подверженные контролю МИДа или абвера, во многом не соответствовали истине и всегда были тенденциозны. Гейдрих же гордился тем, что внедрил своих не слишком компетентных людей в заграничную организацию НСДАП, в разные межгосударственные общества, в немецкие землячества и «развернул всемирную сеть шпиков», которую во внешнем мире по праву называли «пятой колонной».
