— Ну, как там Карфаген? — спросил он нарочито легким тоном, словно вел светскую беседу.
Окрикул посмотрел на него как-то странно.
— Разрушен Карфаген, — задумчиво ответил он.
— И давно?
Окрикул помолчал, не зная, как реагировать на подобные вопросы, но Дима со всей задушевностью, на какую был способен, произнес:
— Если бы ты знал, Окрикул, как это важно для меня.
Бывший пират с сомнением почесал ухо скованными руками.
— Да лет уж десять прошло, — сказал он наконец.
Дима прикрыл глаза. Он напрягал свою зрительную память, пытаясь выудить из нее карточку с исторической датой. Учитель истории заставлял их писать крупными цифрами на карточках наиболее важные даты, полагая, что таким образом будет легче запоминать их на всю жизнь. Даты действительно въедались в мозги, как ржавчина, но сейчас почему-то выскакивали совершенно не те карточки. «Франки завоевали Галлию», «Карл Великий провозгласил себя императором». Стоп. «Третья пуническая война». Дима изо всех сил зажмурился, и из красноватого мрака поплыли синие корявые цифры: «146». Теперь осталось выяснить, до нашей эры дело было или уже после. Но как? «Э-э… Скажи, Окрикул, как там эра? Уже наша?»
Внезапно Диму осенило. Вместо «до нашей эры» говорят еще «до Рождества Христова». Стало быть, если эра наша, то весь этот скандал с Понтием Пилатом уже был.
— Скажи, Окрикул, — вкрадчиво спросил Дима, — не слышал ли ты о таком — Иисусе Христе?
— Полководец, что ли? — с сомнением сказал Окрикул.
— Философ, — поправил Дима. — Он бунтовал против Рима… Ну, и поплатился.
— Бунтовать нехорошо, — осудил Христа Окрикул. — Нет, про такого не слышал. А странно. Я ведь из Гадеса [10] , а Гадес, да будет тебе известно, это порт, и все сплетни нам доставляются прямо на дом, свеженькими…
«Значит, и эра не наша», — тоскливо подумал Дима. Он быстро посчитал в уме. 146 год до нашей эры. Минус лет эдак десять… 136-й год. Или 137-й. Словом, тридцатые годы. Что же там у них происходило-то, в их тридцатые годы? А что, если бежать?..
Они шли по пыльной дороге, по обочинам среди пыльной зелени стояли мраморные надгробия и жертвенники. От жары звенело в ушах. Солнце поднялось высоко и припекало весьма чувствительно.
— Почему он не дает нам воды? — хрипло спросил Дима.
— Если пить на жаре, быстрее устанешь, — отозвался Окрикул.
— У меня в глазах черно, — сообщил Баранов. — Я сейчас упаду.
— Дурак, — равнодушно сказал бывший пират. — Лучше этого не делай.
Дима заскрежетал зубами.
И в этот момент торговец крикнул:
— Привал!
Ни к кому Баранов еще не испытывал такой жгучей благодарности. Торговец остановил коня возле мраморной стелы, у подножия которой еле слышно журчала вода. Ледяная кристальная вода источника, бережно заключенного в мраморное кольцо. На барельефе надгробия склоняла голову закутанная в покрывало женщина. Торговец слез с лошади и, нагнувшись, зачерпнул воды. Два солдата поспешно наполняли свои фляги, а рабы переминались с ноги на ногу в ожидании, пока им позволят подойти и напиться.
Наконец, торговец отошел, и пятеро приятелей-пиратов беспрекословно расступились перед Димой. Он так хотел пить, что даже не заметил этого.
Он рухнул перед источником и начал жадно глотать воду. Утолить жажду ледяной водой не так-то просто, даже если не обращать внимания на пронзительно ноющие зубы. Дима поднял голову над ключом и замер, разглядывая печальный образ на барельефе.
— Послушай… — заискивающе произнес над его ухом Окрикул. Дима обернулся. — Ты уже напился, — деликатно напомнил пират, — так отойди, а?
Дима покраснел и быстро встал на ноги.
Тем временем торговец, сидевший в тени деревьев на своем складном табурете, подозвал его к себе. Дима поплелся. Он успел уже забыть, какую жгучую благодарность только что к нему испытывал. Торговец разложил на коленях баночки и кувшинчики с какими-то притираниями.
— Встань на колени и подними голову, — сказал он, не глядя на Диму.
Дима мрачно подчинился. Торговец со знанием дела замазал наиболее выдающиеся синяки и кровоподтеки на его физиономии и велел позвать тех двоих, которых Дима вчера вечером попортил во время драки.
Гераклея, небольшой сицилийский портовый город, ослепляла белыми стенами, сплошь исписанными углем и красной краской. Дома стояли к улицам спиной, окнами во дворы. Диму тошнило от голода, духоты и пыли. Как назло, торговец вел их портовыми кварталами, пропахшими рыбой и смолой. Они поднялись по крутой, извилистой улочке, и торговец постучал рукояткой бича в довольно грязную дверь.
Через несколько минут они стояли уже в прохладной полутемной комнате, освещенной через отверстие в потолке. Навстречу им шел человек средних лет, одетый в легкую тунику и легкие сандалии. Внешность его была совершенно стертой: серое лицо, маленькие глазки, чуть отвисшие щеки. Он напомнил Диме завуча их интерната.
— Милейший Канноний! — вскричал он.
— Милейший Воконий! — отозвался торговец.
Они перешли на диалект, которого Дима не понимал. Солдаты торчали у входа, припечатав сапогами мозаичную надпись на пороге, и глазели по сторонам. Приятели куда-то удалились. Дима уселся на холодный пол. После раскаленной пыли это было блаженством. В интернате в это время обед. Он гулко вздохнул, вспомнив родную столовую.
— Вадим Баранов, — услышал Дима свое имя.
Он вздрогнул и поднялся на ноги.
— Сюда, — позвал чей-то незнакомый голос. Он звучал из-за темного занавеса на противоположной стороне комнаты. Дима откинул занавес, и свет ударил его по глазам. Под ясным небом зеленели подстриженные в форме птиц и рыб низкие деревца и кусты, среди них голо белели скульптуры.
Его тронули за руку.
— Сюда. Господин ждет тебя.
— А вы кто? — спросил Дима своего провожатого.
— Я диспенсатор [11] , — последовал исчерпывающий ответ.
Воконий и Канноний сидели в крытой галерее, потягивая винцо. Диспенсатор толкнул к ним Диму и, поклонившись, ушел. Воконий с интересом рассматривал павшего духом сюковца. Затем повернулся к Каннонию:
— Кто он по справке? [12]
— По справке он врач, но и боец недурной. Посмотри, как сложен! Несомненно, на родине его обучали владеть оружием.
Воконий покачал головой в раздумиях.
— Десять динариев, — сказал он.
— Дорогой мой Воконий!
— Хорошо. Сорок одна сестерция.
— Одиннадцать динариев, — сказал торговец. — Но учти, это грабеж.
— Северяне быстро дохнут, — отозвался хозяин дома, отсчитывая сорок четыре сестерции. [13]
Вадим проснулся от того, что в него тычут палкой. Тыкали в спину, не то чтобы больно, но назойливо и довольно нагло. Дима зашевелился и со стоном сказал:
— Встаю, встаю…
Под руками зашуршали сухие листья и солома. Было темно и тесно. Дима зевнул и закашлялся от пыли. Вчера он так устал, что не соображал уже, где свалился в объятия Морфея. Сейчас кто-то настойчиво его из этих объятий извлекал.
Дима обнаружил себя в темной каморке площадью не более четырех квадратных метров, как он определил на глаз. На полу ее было устроено лежбище. В проеме двери темнела фигура с палкой в руке. Вероятно, это древнеримский сумасшедший дом, подумал в смятении сюковец.
— Эй, ты, — сказал человек.
Дима выбрался из каморки и оказался с ним нос к носу. Это был невысокий худой черноволосый человек лет двадцати семи или чуть больше.
