Рухнув на асфальт, Иван успел услышать голос мужчины, обращенный к Инке:
— Отпусти детей, ты.
Инка пожала плечами. Детишки улизнули к матери и из-за ее подола вытаращились на незнакомцев.
Тот же голос произнес:
— Убирайтесь отсюда.
— Да ты хоть знаешь, кто мы такие? — возмутилась Майя.
Ответ прозвучал незамедлительно:
— Дерьмо собачье.
Иван с трудом поднялся на ноги и полез в карман за лазерным пистолетом, с которым никогда не расставался. Значит, правда, что в родном городе возросла преступность. Что ж, он, Иван, никогда не стоял в стороне от борьбы. Одним бандитом будет меньше. Подумать только, напасть на космонавта-гуманиста, на героя… напасть со спины, подло…
Оборванец-бандит действительно был малосимпатичен: потерявшие цвет штаны с большими накладными карманами подвязаны облезлым ремешком, который свисал, как хвостик, из-под рваного серого свитера; светлые волосы оборванца коротко острижены.
Увидев направленный на него пистолет, бандюга засунул руки в карманы по самые локти и нагло ухмыльнулся.
Неужели ради таких вот потерявших человеческий облик существ мы терпели трудности и невзгоды дальнего перелета? Рисковали собой? Открывали новую цивилизацию?
И тут Иван услышал нечто неожиданное.
— Стреляй, стреляй, Жанно. Не стесняйся. В конце концов, в этом есть своя логика.
Перед Терочкиным был Дима Баранов.
На лестнице остро пахло кислым.
— В блевотину не наступи, — предупредил Баранов. Иван содрогнулся всем телом.
Дима открыл дверь, отпихнул подбежавшую приласкаться лохматую придурковатую собаку и пошел по длинному узкому коридору. Обои висели клочьями и кое-где были прибиты гвоздями. Прижимаясь к стене, мимо скользнула женщина с кастрюлей в руках и куда-то канула. Наконец они вошли в барановскую комнату, и Терочкин вздохнул с облегчением.
Комната была перегорожена шкафом. Дима зажег лампу с жестяным абажуром. На столе, покрытом облезлой клеенкой, стояли керосиновая лампа и маленькая электроплитка.
— Садись, — пригласил Дима, смахивая мимоходом крошки.
Иван присел на крашеную табуретку. Баранов содрал с себя свитер и обнаружил невероятно грязную пижонскую рубаху в цветочек. Он залез под стол, выволок оттуда картонный ящик с картошкой и с ходу принялся ее чистить.
Терочкин молчал. Ему было и стыдно, и противно, в душе он проклинал себя за то, что приперся в эти трущобы.
Ему было и стыдно, и противно, в душе он проклинал себя за то, что приперся в эти трущобы. Но удрать вот так сразу было неловко.
— Помочь тебе? — выдавил он наконец.
Баранов усмехнулся.
— Ты — гость, Иван. Отдыхай.
— Я чуть не застрелил тебя, — проговорил Иван, который тяготился молчанием.
— Отличное начало для беседы, — заметил Дима. — Валяй дальше, Ванька!
За годы полета Иван отвык от фамильярности и сейчас только кисло улыбнулся.
— Ну… расскажи, как живешь, Вадим.
Вадим плеснул в таз с чищеной картошкой воды.
— Так вот и живу, — сказал он. — А что именно тебя интересует?
— Где работаешь, например.
— В Эрмитаже.
Иван фальшиво оживился.
— Занялся историей? Вот молодец!
— Я там полы мою, — пояснил Дима. — Тетю Хоню помнишь?
Иван опять замолчал. Баранов включил плитку и поставил вариться картошку.
— Сейчас сварится и будем жрать. А пока и чай закипит. Ты картошку-то употребляешь, звездопроходец, или все больше по тюбикам ударяешь?
— Зачем ты спрашиваешь, Дима? Что я, по-твоему, совсем уже?..
— Не знаю, — просто отозвался Дима. И добавил: — Картошка отличная. Я ворую ее в совхозе «Детскосельский». — Он кивнул на засаленный ватник, висевший в углу на гвозде. — Специально в ватнике хожу на дело. Будут бить — не так больно. На всю зиму хватает.
— А это что? — спросил Иван, показывая на керосиновую лампу.
— Да понимаешь, — развеселился Дима, — у нас часто электричество отключают. У меня и примус есть.
— Никогда такой штуки не видел.
— Это тебе не компьютер, Ванька. Такие вещи теперь на каждом шагу не встретишь. Промышленность их не выпускает за ненадобностью, а электричество все-таки отключают. Я в пустом доме нашел. Вишняков по ночам работает, ему свет нужен.
— Вишняков?
— Ну да. Забыл, конечно? Это директор Эрмитажа. Помнишь, у него нашли тогда мою бандуру. Машину времени мою нашли. Как догадались, где она, — до сих пор не понимаю…
— Ах, этот… — сказал Иван, холодея.
Баранов остался верен себе: он не допускал даже мысли о том, что Иван мог его предать. И этот Вишняков, видать, такой же: за все семь лет не проговорился.
Дима потыкал в картошку вилкой и полез на шкаф за чайником. Вознеся голову над шкафом, Дима произнес:
— Евгений Петрович! Картошка готова.
За перегородкой заскрипела койка. Баранов спрыгнул с табуретки с закопченным чайником в руках. Вместо ручки у чайника была прикручена непокорно вздыбленная проволока.
Когда появился Вишняков, Иван, смутившись, привстал. На заведующем был тот же коричневый костюм, что и семь лет назад. Похоже, он носил его не снимая.
— Сидите, сидите, — поспешно сказал Вишняков и оглянулся на Диму. Тот придвинул ему свой табурет, а сам пристроился на перевернутом вверх дном ведре.
— Чай, надеюсь, из пачки? — спросил Вишняков.
Дима возмутился.
— Евгений Петрович! Неужели я заварил бы гостю пыль?
— Какую пыль? — вмешался Иван.
Вишняков спокойно объяснил:
— Тут спекулянты продавали без талонов чайную пыль. А я много чая пью по ночам. Если эту пыль размешать с нормальным чаем, то получается вполне прилично.
— В этом квартале все колбасные талоны отоваривали чаем, — брякнул Дима. — Забыли?
«И это — разговор двух образованных людей, — подумал Иван. — Один доктор исторических наук, другой учился в нашем интернате…»
Он деликатно поковырял картофелину, которая без масла не лезла в горло.
— Кстати, — сказал вдруг Вадим с набитым ртом, — в газетах писали, что вы вернулись на Землю «почти без потерь». Как понимать это «почти»?
— Так понимать, что потери были, — сухо ответил Иван.
Вишняков быстро взглянул на Диму. Тот сразу подобрался, белесые брови шевельнулись.
— Да? — со странной интонацией переспросил Дима. — И большие?
— Один человек, — отозвался Иван, всем своим видом давая понять, что разговор перестал доставлять ему удовольствие.
Но тупица Баранов продолжал приставать.
— Он погиб в открытом космосе?
— Он вообще не погиб, — сказал Иван. — Мы были вынуждены оставить его там. По техническим причинам. Чтобы успеть спасти остальных.
Стало очень тихо. Баранов и Вишняков молча смотрели каждый в свою тарелку. Потом Баранов сказал:
— Ваня, извини мою назойливость. Но ведь я когда-то учился вместе с вами, и вы все мне не безразличны…
Иван поднял голову и посмотрел Диме в глаза. На это у звездолетчика еще хватило смелости.
— Это Герка, — выговорил Иван. — Гермоген Тищенко.
— Значит, это и был сам блистательный Терочкин, — задумчиво проговорил Вишняков, когда Иван ушел.
Они с Димой переговаривались через шкаф. Вишняков лежал на своей койке поверх байкового одеяла, а Дима мыл посуду.
Посуда была нежирная, что имело ряд неоспоримых плюсов, поскольку свои талоны на мыло они подарили соседке, обремененной годовалым дитятею. С того момента, как дитяте стукнул год, дополнительный талон на моющие средства автоматически перестал на него выделяться, и Клавдия в голос выла над младенцем:
