— Прости! Прости!
Гладиатор выронил меч, слабо толкнул своего врага в спину и опустился на землю, скользя лопатками по стене. Децим Марцеллин, вместо того, чтобы уносить ноги, стоял перед ним в растерянности.
— Ты ранен, — сказал он.
— Убирайся, — отозвался Север.
Марцеллин отступил на несколько шагов, потом повернулся и пошел прочь, то и дело оборачиваясь.
Дима наклонился, чтобы поднять меч.
— Брось, — еле слышно приказал Север.
Вадим не понял его.
— Вадим, брось меч, — повторил Север. — Тебя забьют до смерти, если увидят у тебя оружие.
Меч звякнул о булыжник мостовой и навсегда пропал в темноте. Дима подошел поближе. Север поднял голову, и Дима увидел на его лице гримасу.
— В живот, — сказал он. — Похоже, мне конец.
Дима встал на колени рядом с ним.
— Убери руки, — сказал он. — Я посмотрю.
Тот молча послушался, прикрыв глаза. Дима посмотрел, но ничего не понял. И вдруг он вспомнил о том, что с ними был врач.
— Келад! — позвал он. — Арий Келад!
Келад лежал лицом вниз возле стены. Дима потряс его за плечо.
— Оставь его, — сказал Север тихо. — Его убили в самом начале. Уходи. Сейчас эти господа приведут толпу своих рабов и прихлебателей, и нас растерзают в клочья.
Дима помотал головой.
— Я дотащу тебя, — отважно сказал он. — Клянусь Знаменем СЮКа, я тебя не оставлю.
— Дело твое, — равнодушно ответил Север.
Он позволил Баранову уложить себя на плащ и волоком тащить до харчевни «У Кота», только вцепился в край плаща и закусил губы. Эдоне выскочила на бешеный стук в дверь, две косы запрыгали по ее плечам, когда она увидела поверженного гладиатора.
— Ты с ума сошел, варвар! Ты хочешь, чтобы мою харчевню разнесли, а меня прикончили?
Баранов выругался русским матом, плюнул на порог харчевни и из последних сил потащился к казарме.
Казарма храпела. Дима остановился посреди двора над потерявшим сознание Севером, тяжелым, как чугун. Луна горела холодно и спокойно. Дима бросился на кухню и безжалостно растолкал Мосхида.
— Варвар, — сказал Мосхид с выражением, — чтоб Сизиф уронил свой камень на твою башку.
Однако, будучи человеком осмотрительным, Мосхид предпочитал всерьез с гладиаторами не ссориться. Он нехотя вылез во двор и, всем своим видом выражая крайнее недоверие, пошел за Димой.
Увидев Севера, грек тихо ахнул:
— Артемида Владычица! Где это он так?
— Бери его за плечи, — сказал Дима. — Поехали.
Мосхид шел спиной вперед, ежесекундно озираясь и пыхтя.
— У тебя есть светильник? — спросил Дима. — Надо его как-то перевязать, он истекает кровью.
— Пошли к Арию, — предложил грек.
— Пошли, — согласился Дима. — Только Ария там нет.
— Как это нет? — не понял Мосхид.
— Только что я видел его мертвым.
Мосхид чуть не выронил раненого.
— Осторожно! — свирепо сказал Дима. — Башку отвинчу!
Мосхид не ответил. Он помрачнел, опустил голову и теперь избегал встречаться с Димой глазами. Они ощупью нашли светильник, засунули в глиняный носик сразу три фитиля, чтобы ярче горело, и уложили Севера на обеденное ложе Ария. Бедняга медик пытался во всем подражать римлянам и предпочитал обедать лежа, [27] а не сидя, «как все приличные люди», по выражению Мосхида.
Бедняга медик пытался во всем подражать римлянам и предпочитал обедать лежа, [27] а не сидя, «как все приличные люди», по выражению Мосхида.
Дима торопливо накладывал повязку. Он уже понял, что шансов у Севера почти нет и что уповать можно только на железное гладиаторское здоровье.
— Вадим, — сказал вдруг Мосхид незнакомым голосом, — Воконию лучше не знать, что ты принимал участие во всей этой истории. Поверь мне.
Дима молча посмотрел ему в лицо. В Мосхиде было что-то от неистребимого русского типажа в ушанке с незавязанными ушами.
— Иди спать, — сказал Мосхид.
И Дима ушел.
Наутро казарма была взбудоражена событием. Воконий рвал и метал. Врача нет! Лучший боец школы умирает! О, если бы у этого Севера была совесть, он погиб бы на арене и принес своему доброму, любящему ланисте тысячи так четыре сестерций. [28] Но сдохнуть бесплатно, из-за бездарной пьяной драки? Это ли не подлость!
Среди бойцов школы было немало умельцев, и за Севером организовали хороший уход. Они притащили серу и птичьи яйца для отвращения беды, [29] произнесли несколько неотразимых заклинаний, но начиналось воспаление, и как бороться с этим, они не знали.
Дима Баранов, скрипя зубами, занимался во дворе фехтованием, подстегиваемый язвительными замечаниями Гемеллина, который имел свое мнение о причинах задумчивости юного гладиатора. Мосхид, обтирая руки о подол, вышел из кухни и призвал Баранова.
— Тебя хочет видеть Воконий.
— Что случилось? — спросил Дима, опуская деревянный меч.
Воконий уже шел им навстречу.
— Вадим, — сказал он. — Север в бреду повторяет твое имя. К чему бы это?
— Может, он думает, что я мог бы ему помочь? — предположил Дима, глядя в землю.
Воконий с интересом уставился на него.
— А ведь и правда, — сказал он. — Я и забыл. Ты же по справке врач.
Диму осенило.
— Я мигом! — крикнул он. — Я сейчас!
И умчался к себе в комнату. Он вспомнил, что в кармане сюковского комбинезона, который валялся в его комнатушке, лежит здоровенная ампула пенициллина.
Вадим не ожидал, что гладиаторское ремесло так увлечет его. В свои неполные пятнадцать лет он стал известным в Гераклее человеком, поскольку сумел не только удачно выступить на арене, но и вылечить смертельно раненого.
История с раной Севера продолжала оставаться темной. Никто в школу не являлся и обвинения в убийстве двух римских граждан не выдвигал. Заводила компании, сын недавно избранного декуриона Децим Марцеллин, назвал Севера по имени, так что какие-либо сомнения в неведении отпадали. Баранов был уверен, что рано или поздно в казарму явятся эти… с прутьями… словом, проклятые жандармы, арестуют их и предадут лютой смерти. [30]
От всяких мыслей Дима становился мрачным и неумеренно потреблял косское вино в харчевне «У Кота» в обществе «всякого сброда», как именовал завсегдатаев этого заведения Север. Ну и пусть они сброд. Зато эти люди никогда не считали Баранова троечником, лодырем и посмешищем всего отряда, который плохо перепрыгивает через «козла», не знает законов Ньютона и читает отвлекающие книги.
А Эдоне… Ее покрытые золотистыми веснушками руки, давили виноград, замачивали ягоды в морской воде, отжимали сок, приготавливая косское вино; сама же гречанка, рассеянно улыбаясь, представляла себе, как белобрысый варвар сидит за столом в углу, молчит, поглядывает на нее.
Чтобы отвлечься, Дима часами тренировался на мишени. Гемеллин вколачивал в землю кол высотой около двух метров, указывал на нем цель, а Дима мгновенно поражал ее мечом. Нужно было уметь попасть в отметку на любой высоте. Это требовало внимания и хорошей реакции и быстро излечивало от меланхолии и угрызений совести.
Днем во дворе казармы околачивались разнообразные молодые люди, которые брали уроки фехтования или просто глазели на боевое искусство гладиаторов. Обучать их приемам сюковского боя Вадим отказался, сославшись на запрет жрецов того храма, где он воспитывался. Для большей убедительности он сообщил, что грозное божество карает за разглашение не только учителя, но и ученика.
Дима был теперь ветеран. А в школе появлялись новобранцы.
