И вот однажды из этого тумана возник неведомо как отыскавший его Вишняков.
Он держался безукоризненно вежливо и упорно не обращал ни малейшего внимания ни на внешний вид Димы, ни на то прискорбное обстоятельство, что Баранов вдребезги пьян.
— Вадим Алексеевич, если не ошибаюсь? — произнес, раздвигая волны густого мрака, Вишняков.
Дима остановился посреди тротуара. Сырость хлюпала у него в ботинках, холод щипал под мышками, но сквозь спиртные пары это почти не проникало в барановское сознание.
— Чего тебе? — вопросил Баранов. — Мы знакомы?
— Разумеется, — сказал директор Эрмитажа.
— А чего надо? — опять спросил Баранов.
Вишняков плотнее закутался в шарф — этот красный куцый шарфик почему-то особенно раздражал Диму — и предложил:
— Не могли бы мы пойти куда-нибудь? Здесь холодно.
Дима замычал, всем своим видом демонстрируя самую злую иронию.
Вишняков невозмутимо добавил:
— Я предложил бы вам зайти ко мне, если вы не против.
— А не потревожу? — осклабился Дима, однако побрел следом за красным шарфиком. Поначалу ему было все равно, куда идти и с кем разговаривать, но затем, в тепле, выпив крепкого чаю, он вдруг раскис. Сам не ожидал от себя такого. Дядя Коля всегда обходился с ним строго и всяких там нежностей-откровенностей крайне не добрял, чуть что — пресекал сразу. А Вишняков, как и в первую их встречу, слушал внимательно и спокойно; казалось, что ему можно рассказать решительно все. И Баранов, захлебываясь и то и дело пьяно, устало засыпая, выговаривался — впервые за все эти годы.
Принцип действия машины времени Баранов называл для себя «нож, разрезающий масло». Нож плавно скользит вниз. Если движение по какой-то причине временно прекращается, то затем возобновиться оно должно с того самого места, где останавливалось. Поэтому Дима, рванувшись в Гераклею второй раз, с краденым револьвером в кармане, оказался в той самой лунной ночи, где оставил Севера отбивающимся от преследователей.
Стрелял Баранов всегда неважно, но здесь трудно было промахнуться.
Первый выстрел остановил бегущих, сразу всех; затем один из них надломился и упал. Что происходило потом, Дима уже не помнил. Он палил и палил, а люди падали или убегали, странно петляя и на бегу заваливаясь набок. Потом разом все иссякло: и преследователи, и пули. Дима бросил револьвер в песок и тут только увидел Севера.
Север, всегда такой самоуверенный и гордый, встретив барановский взгляд, вдруг потянул на голову плащ и закрыл себе лицо.
— Ты что? — закричал Баранов и бросился к нему. Схватив его за руки, Дима почувствовал, что он дрожит. Сильно дрожит, даже зубами под плащом клацает.
— Это я! — вне себя причитал Дима. Он тащил своего Севера за руки и громко ревел. — Север, это я! Ну хватит!
Об этом тоже пьяный Баранов рассказал Вишнякову. И еще о том, как Север наконец поверил ему, и как они бежали в священную рощу и дальше, за город, к пастбищам. И еще — о том, что Север никогда ни о чем не спрашивал, избавив Диму от необходимости врать.
— Ну вот, потом мы бродили, — страшно зевая, рассказывал Баранов, — а там тепло, на Сицилии… Вы ели когда-нибудь дроздов, Евгений Петрович?
Дима вдруг замолчал, вытаращив глаза и раскрыв рот. Затем глаза у него помутнели, и Баранов упал на пол, сраженный мертвым сном.
Он проснулся на раскладушке в комнате, где было много книг и больше почти ничего не было.
Он проснулся на раскладушке в комнате, где было много книг и больше почти ничего не было. За маленьким столом у окна сидел человек и писал. Баранов пошевелился, раскладушка под ним заскрежетала. Человек у стола повернулся и как ни в чем не бывало сказал Диме, что совсем недавно заварил свежего кофе. Все это было необычно, и Баранов засмеялся.
Вишняков сказал:
— Кстати, мне нужны лаборанты. И вакансия сейчас есть — вчера я уволил уборщицу.
Дима лежал, моргал и смеялся, не в силах остановиться. Потом выговорил:
— А прописка? У меня же нет.
— Я вас пропишу, — обещал Вишняков. — Куда-нибудь на казенную площадь. Поживите пока у меня.
— Откажут, — уверенно предрек Дима. — С моей анкетой…
— А я дам кому следует на лапу античную гемму, сразу согласятся.
— Боже, Марс Градив! — воскликнул Баранов. — Да вы, оказывается, ужасный циник, Евгений Петрович!
Он снова принялся хохотать. Раскладушка скрипела, скрипела и наконец повалилась с подкошенными ногами.
Исчезновение третье, окончательное
Экипаж «Зари Прогресса» с триумфом возвратился на Землю. Отважных ленинградцев приветствовала вся страна. Полет завершился блистательным успехом, в чем немалая заслуга звездолетчика Ивана Афанасьевича Терочкина. «Заря Прогресса», как писали все газеты мира, через семь лет скитаний сумела открыть для человечества новую цивилизацию в Галактике имени Третьего Закона Ньютона и вернулась на Землю почти без потерь. Портрет двадцатидвухлетнего командира напечатали все журналы.
Бывшие сюковцы вкусили всю прелесть своей неслыханной славы. Но хотелось им и простого, человечного — встретиться с родным городом, пройтись по его улицам, ощутить свою связь с окружающей средой. На это им был выделен целый день.
Две неразлучные подруги, Инка и Майя, и сам знаменитый командир втроем отправились гулять по набережной реки Фонтанки.
День был сентябрьский, пронзительно-синий. От Летнего сада ветер гнал листья по свежим доскам набережной, и они мчались, пока встречный порыв не взбивал их и не швырял в черную мазутную воду, где они сразу успокаивались. Мягкие сверкающие комбинезоны трех отважных звездолетчиков были заметны издалека и привлекали всеобщее внимание.
— А все-таки хорошо дома, на Земле, — сказала Инка.
Над крышами домов плыл темно-синий купол Троицко-Измайловского собора.
— Говорят, он все еще действует, — задумчиво сказал Иван, кивая на собор.
Девушки переглянулись за его спиной, и Майя сказала:
— Вань… Давай подойдем поближе, посмотрим, а?
— Да что вы меня спрашиваете? — засмеялся Иван. — Ведь мы не на ракете. Мы ДОМА!
— Привыкли за семь-то лет, — застенчиво ответила Майя.
Все трое свернули в проходной двор, который, естественно, был заколочен. Несколько раздосадованные этим препятствием, звездолетчики попытали счастья во втором дворе, в третьем и, наконец, рассвирепевший Иван попросту оторвал доски.
Звездолетчики прошли через низкую, вросшую в асфальт подворотню и опять оказались во дворе. Это был типичный «колодец». Возле одной стены на садовых лавках сидели унылые существа женского пола. В песочнице возились дети. Обитатели «колодца» прекратили разговоры и дружно уставились на пришельцев из космоса.
Обитатели «колодца» прекратили разговоры и дружно уставились на пришельцев из космоса. Сюковки увидели детские рожицы, преисполненные искреннего любопытства, и взвизгнули от восторга.
— Ой, какая прелесть! — сказала Майя. — Какие маленькие… И как смотрят. Как будто все понимают.
— Иван, сфотографируй нас, — попросила Инка, срывая с шеи фотоаппарат. — Пожалуйста.
Она бросила фотоаппарат Ивану, торопливо подхватила на руки двух детей и улыбнулась в объектив. Тотчас одна из женщин безмолвно повисла на Терочкине, вцепившись пальцами в его горло. Иван принялся отталкивать ее локтем, но все было бесполезно: хватка у дамы оказалась бульдожья. Более дурацкую ситуацию трудно было себе представить. И в тот момент, когда звездолетчик решился врезать этой фурии, руки ее ослабли. Иван вздохнул свободнее, но повернуться и заговорить не успел: ему самому врезали. И довольно чувствительно.
