— Я старался. Где она?
— Ждёт. Иди, — он легонько подтолкнул его в сторону Даши.
Гурьев легко сделал вид, что не смотрит и не видит. А сам — смотрел. У него было целых три, а то и четыре минуты, пока подадут трап. Он увидел, как Тэдди качнулся — в тот самый миг, как в него угодила та самая, та самая улыбка. Вот так, подумал он, вот так, мой мальчик, вот так, малыш. Нету, нету у тебя этой закалки. Не то, что у меня. И это хорошо. Хорошо. Просто здорово.
И повернулся, — увидеть, как на русскую землю спускается она . Господи. Рэйчел.
* * *
— Здравствуй, — сказал он по-русски. — Здравствуй. Здравствуй, Даша.
— Здравствуй, — прошептала Даша, во все глаза рассматривая — незнакомую форму, какие-то ордена. И встретившись с ним взглядом, улыбнулась. — Видишь, я обещала тебя ждать. Я знала, что ты прилетишь. Потому что ты обещал. Здравствуй, Андрей.
— Разумеется, я прилетел, — он вздохнул и осторожно взял девушку за руку. — Я прилетел и хочу, чтобы ты мне всё-всё рассказала. Это очень важно. Ты даже не представляешь себе, насколько.
— Я знаю, — опять улыбнулась Даша, доверчиво и спокойно позволяя ему держать её руку. — Я знаю, Андрюша. Конечно, я всё тебе расскажу. А Рэйчел?
— Она сейчас спустится.
— Здорово. Идём, не будем им мешать. Я потом… Им надо обязательно побыть вдвоём сейчас — только вдвоём. Идём?
— Идём.
* * *
— Я очень о многом хотела тебе сказать, Джейк, — он видел, как дрожат её губы, и сердце его рванулось к ней впереди него самого. От желания схватить её, прижать к себе и целовать до потери сознания — её или своего — у него потемнело в глазах, но он знал — нельзя. Не сейчас. Сначала — пусть скажет. Она долго, невероятно долго готовилась — пусть скажет. Пять секунд — я могу подождать. — Я так мечтала об этом. Мечтала о том дне, когда, наконец, я смогу наговорить тебе кучу слов — о том, как я люблю тебя, как ненавижу, как сходила с ума от мыслей о тебе, как боялась тебя не увидеть — никогда больше, не посмотреть в твои глаза, Джейк. Пусть даже — в мёртвые твои глаза. О том, как я ненавижу твоего Варяга, твоего Сталина, как ревную тебя к России и женщинам, которых ты всё время спасаешь здесь, — но я ничего этого тебе не скажу. Я всё время помнила только одно: царь — это суд. Царская кровь — это право судить. Поэтому — слушай мой приговор, Джейк.
— Я выслушаю, — тихо ответил он и кивнул. — Выслушаю и подчинюсь. Каким бы он ни был.
— Я приговариваю тебя к жизни со мной.
— Хорошо.
— Пожизненно.
— Я согласен.
— До самой смерти — твоей или моей.
— Отлично.
— Без права апелляции, Джейк.
— Я всегда мечтал о том дне, когда наступит торжество суда и закона. Что могу я добавить ещё? Здравствуй, моя Рэйчел, — он шагнул к ней и таким до боли знакомым ей движением — одним, стремительным движением — обнял, прижал к себе.
И, чувствуя, как тает внутри неё комок ископаемого льда, Рэйчел совсем близко увидела его нестерпимо сияющие серебром глаза: — Здравствуй, певчая моя птичка. Здравствуй, родная моя девочка. Здравствуй, единственная моя. Здравствуй, моя тёпа-растрёпа.
— Я сойду с ума, — проговорила она, всё ещё задыхаясь, после того, как закончился поцелуй, длившийся целую вечность. — У тебя даже вкус губ изменился. Ты несносен, несносен. Совершенно несносен. Я хочу видеть всех этих людей, которые отобрали тебя у меня. Я хочу видеть их глаза. Я хочу посмотреть им в глаза, спросить их: как вам удалось?! Я хочу знать всё, что было с тобой за эти годы. Всё, слышишь меня, чудовище?!
— Да, — он вздохнул. — Это непросто.
— С чего мы начнём? — прищурилась Рэйчел.
— Со школы. Крепость ты уже видишь, — он повёл рукой вокруг себя. — А там — посмотрим. Я подготовился, — он улыбнулся.
— А где дети? — Рэйчел, немного придя в себя, с беспокойством оглянулась вокруг.
— Дети ушли, — улыбаясь, ответил Гурьев.
— Как… ушли?!
— Обыкновенно, — пожал он плечами. — Обыкновенно, родная, как это случается повсюду, изо дня в день. Мальчик берёт за руку девочку, а девочка — мальчика. И они уходят, уходят — на берег тёплого моря, говорить обо всём на свете, смотреть друг другу в глаза. А потом, когда рухнет на землю южная ночь — почти мгновенно, без сумерек — они будут целоваться до умопомрачения, понимая, что созданы друг для друга. В общем, всё очень, очень обыкновенно. Как всегда.
— Боже мой, это ты, ты… Ты! Ты! Это же…
— Немыслимо.
— Прекрати. Ты, ты всё это устроил.
— Ничего я не строил. Вообще ничего. О письме она ничего не сказала. Не обмолвилась ни единым словом. Я не знал — ничего. Разведчица. Как и Варяг.
— Мужчины, — вздохнула Рэйчел. — Мужчины. Мужчины и дети. Какой ужас. Что же из всего этого будет?!
* * *
Восьмиклассники сдавали нормы по бегу на сто метров. Шульгин, увидев приближающуюся пару , присвистнул и махнул детям рукой, — всё. Какие занятия?!
Гурьев увидел, как дети, остановившись, посмотрели на них — и заскакали на месте, замахали руками. Он улыбнулся, махнул в ответ — и услышал радостный вопль:
— Уррра-а-а-а!!! Уррра-а-а-а!!! К Гуру жена приехала!!! Из Англии!!!
Всё разболтала, подумал он немного грустно. Всё разболтала, романтическая дурёха. Ах, как всё это не вовремя.
— Это… что такое? — растерянно спросила Рэйчел, неудержимо краснея. — Кто… Кто им такое сказал?
— Ах, да, — Гурьев сделал вид, что спохватился и в панике захлопал себя по карманам. — Вот.
Он достал кольцо и, взяв её руку, — она даже не поняла ещё, что произойдёт сейчас — надел его на палец Рэйчел. Оно оказалось точно впору — по тому самому безымянному пальцу правой руки, с еле заметным шрамиком у самого суставчика, на средней фаланге. У мамы тоже были маленькие руки, подумал Гурьев.
— Прости меня, — тихо произнёс он. — Прости. Платья не будет. Аналоя — не будет. Больше — сейчас — ничего не будет.
— Прости. Платья не будет. Аналоя — не будет. Больше — сейчас — ничего не будет. В общем-то, у меня ничего больше нет, Рэйчел. Только это. Я очень тебя люблю. Пожалуйста, Рэйчел. Я больше не могу. Будь моей женой.
Она кивнула, и Гурьев увидел, как задрожало её горлышко. Она посмотрела на кольцо, на Гурьева — и улыбнулась:
— Я прощаю тебя, Джейк. Боже, какое чудо! Ты всё-таки его нашёл. Я прощаю, прощаю тебя. Прощаю. Но не помилую. Приговор остаётся в силе.
— Хорошо. А теперь — поцелуй меня. Пожалуйста, поцелуй меня, Рэйчел.
— Дети, — она в притворном ужасе, расширив глаза, указала на школу, все окна которой были залеплены сияющими детскими мордашками. — Дети. Это немыслимо.
— Пусть, — проговорил Гурьев, привлекая Рэйчел к себе. — Сегодня всё можно. Всем.
— Ты разгильдяй. Ты даже не можешь сделать предложение — как следует. Ты…
— А разве мы проходили это на наших уроках?! — удивился Гурьев, беря в ладони её лицо.
* * *
Ой, подумал в благоговейном ужасе Шугаев, глядя на входящих во двор синагоги Гурьева и молодую женщину в чём-то таком, чему Шугаев даже не мог придумать названия. Царица небесная. От неё исходило самое настоящее сияние, — такое, что старший лейтенант зажмурился. Это ж она. Ой. А у меня подворотничок со вчерашнего не менянный. Ой, забегался… Прибьёт Яков Кириллович, как есть, за внешний вид прибьёт. Так я ж по уставу…
— А вы что тут делаете, Анатолий? — удивился Гурьев.
