— Вы перекусывайте, Сергей Павлович, пока мы с Яковом Кирилловичем перекурим.
— Не стесняйтесь и не торопитесь, — улыбнулся Гурьев. — Вы с Валентином Петровичем давно не виделись, — вам, вероятно, есть, что обсудить. А мы с Алексан Санычем, в самом деле, подымим. Не помешаем?
— Да что вы, — несколько резче, чем хотелось, вырвалось у Королёва.
— Ну и чудно, — словно не замечая этой резкости, Гурьев улыбнулся ещё шире. — Алексан Саныч, угостите и меня табачком.
Оба «следователя» демонстративно перестали замечать находящихся в двух шагах от них Глушко и Королёва — так, будто между ними выросла стена из неосязаемого, но непроницаемого стекла. И это было сделано тоже не по-энкаведешному, как-то особенно — доброжелательно, что ли? И ещё — не было в этом привычной в этих стенах «игры с подследственным», которую оба, и Сергей, и Валентин, научились распознавать.
— Что происходит? — стараясь, чтобы голос звучал как можно спокойнее, Сергей потянулся к бутерброду с икрой, украшенному розеткой сливочного масла. Только бы рука не дрогнула, подумал он. — Ты давно здесь?
— Не очень, — также вполголоса ответил Глушко, осторожно делая маленький глоток чая из такого же стакана, какой стоял перед Сергеем. — Остальных наших завтра привезут. Я список составил, всего сто шестнадцать человек, — всех, кого вспомнил. Остальных потом — наши ещё кого-то допишут. Обещали — никаких ограничений, ни по статьям, ни по каким другим вопросам.
— Кондратюк нам нужен, — быстро оглянувшись на курильщиков, проговорил Королёв. — Помнишь? «Завоевание межпланетных пространств».
— Сергей, это утопия, — вздохнул Глушко. — Спустись, Бога ради, на землю. Кто тебе позволит сейчас такими вопросами заниматься! Они?
— Зачем тогда мы нужны? Да ещё вот так — вдруг! Значит, Валентин, кто-то серьёзно по нашей тематике продвинулся. Либо немцы, либо американцы. А может, и те, и другие. Как думаешь, освободят? — как можно безразличнее поинтересовался Королёв.
— Пока расконвоируют, а там увидим, — в тон ему ответил Глушко. — Но это всё лирика, а что на самом деле происходит, я, ей-богу, не знаю, Сергей, и даже подумать об этом у меня времени не было. Возможно, ты прав, и мы действительно им понадобились.
— Не «им», — оба, и Королёв, и Глушко, разом вздрогнули, не понимая, как их услышали, и почему а, главное, когда «добрый» «следователь» успел оказаться прямо перед ними верхом на стуле. — Не «им» — народу. Родине. России. Державе. Я внятно излагаю?
Ну, я бы приоритеты в семантическом ряду несколько иначе расставил, мысленно хмыкнул Городецкий, с удовольствием наблюдая, как тюремная настороженность на лицах Глушко и Королёва стремительно сменяется изумлением и растерянностью: суворовско-гурьевское «Удивить — победить!» он усвоил не хуже таблицы умножения.
Но вообще ничего так получилось, душевненько. И он сладострастно затянулся дымом.
Почему-то Королёв сразу понял: это не провокация. Никакой провокатор на такие слова санкции получить не сможет, да и в голову это никакому провокатору никогда не придёт. Но тогда что же это такое?! Оставалось только как-то попытаться ужиться с мыслью: происходит невероятное. То самое чудо, которого он так ждал и на которое не надеялся, честно следуя правилу: не верь, не бойся, не проси. Он и не просил ничего — это его попросили.
— А у меня сложилось иное представление, — дёрнул головой Королёв и, словно не замечая отчаянного взгляда Глушко, в упор посмотрел на своего визави. — Во всяком случае, три месяца назад я интересовал державу и народ исключительно в качестве врага. Хотелось бы узнать, что изменилось.
Городецкий поднялся, погасил папиросу и, подхватив и поставив стул рядом с Гурьевым, точно так же по-наполеоновски уселся на сиденье:
— Я понимаю, — спокойно глядя на Королёва, произнёс он, — переход от кнута, да ещё незаслуженного, к прянику — достаточно резкий. К сожалению, времени на привыкание к виражам нет — ни у нас, ни у вас. Обещаю сейчас только одно: вы получите всё, что необходимо для работы, и даже немного больше. Но извинений и реверансов не будет — на это тоже нет времени. Если согласны — добро пожаловать на борт. А на обиженных — воду возят. Я внятно излагаю?
Нет никакой разницы между добрым и злым, подумал Глушко, переводя взгляд с одного из сидящих перед ним «следователей» на другого. Может быть, действительно зло и добро — это одно и то же, и всё зависит лишь от того, где находится наблюдатель?
— О какой работе идёт речь? — Глушко сцепил пальцы в замок на колене и бросил сердитый взгляд на Королёва.
— По вашему профилю — ракеты и ракетные двигатели. Но подробности — только после согласия.
— Ваша мама, Сергей Павлович — удивительный человек, — и, потрясённый мягкостью, с которой Гурьев произнёс это слово — не «мать», а «мама», — Королёв, сам того не подозревая, раскрылся, позволив Гурьеву увидеть и нащупать именно то, что тому требовалось. — Если бы не она, мы бы вас с Валентином Петровичем так быстро не вытащили. Преданность любящих нас женщин — в жизни так бывает, когда нам, мужчинам, больше просто не на что рассчитывать. Согласны, Сергей Павлович? А вот как суметь их вознаградить за это — я, например, не знаю. А вы?
— Как это так — не на кого?! — вскинулся Городецкий. — А партия? А правительство?!
— Почему-то партия и правительство вспоминают о том, что они не булки белые с икрой жрать, а России служить поставлены, только когда дерьмо до подбородка доходит.
— Опять не прав, — горестно вздохнул Городецкий. — Какой там подбородок-то — до бровей уже подкатило, а они всё — божья роса, божья роса.
— Так ведь вроде обещали исправиться? — саркастически приподнял Гурьев левую бровь.
— Сотрудники, допустившие нарушение социалистической законности, выразившееся, в том числе, в злоупотреблении властью, понесли заслуженное наказание, — металлическим голосом, явно кого-то при этом передразнивая, проскрежетал Городецкий.
— Заслуженное наказание только тогда становится таковым, когда оно осознано как заслуженное, — вздохнул Гурьев. — Или ты думаешь, Алексан Саныч, будто, расшлёпав эту мразь в том же самом подвале у той же самой стенки, мы что-нибудь кому-нибудь объяснили?
— Не трави душу, — попросил Городецкий.
— Или ты думаешь, Алексан Саныч, будто, расшлёпав эту мразь в том же самом подвале у той же самой стенки, мы что-нибудь кому-нибудь объяснили?
— Не трави душу, — попросил Городецкий. — И хватит уже товарищей конструкторов эпатировать, на них и так лица нет. Твоя информация пришла две недели назад, мы только тогда и озаботились вопросом, а до этого — ни сном, ни духом!
— И всё-таки в этом что-то есть, — Гурьев прищёлкнул пальцами в воздухе. — Согласись, дружище. Приходят такие потрясающие сведения, мы кидаемся проверять, на какой стадии находятся у нас работы по соответствующему направлению, и тут у тебя в кабинете появляется Гризодубова с письмом от Марии Николаевны. И что же мы видим? У Глушко погром, Королёв в кутузке, и пока мы опять соберём институт и приведём его в рабочее состояние, пройдёт в лучшем случае полгода. Шесть месяцев, Сан Саныч. Шесть. Что это такое, я тебя спрашиваю? Нам следовало эту шайку троцкистов полгода назад перебить — вот это было бы адекватной мерой самозащиты. А ты — наказание, наказание. У нас прокуроров не хватит всех наказывать. На упреждение надо стрелять!
