— Мне следовало заниматься именно этим вопросом, а не Андоррой, — генерал был безутешен. — Я сумел бы найти рычаги, как-то воздействовать, я же знаю людей в свите его величества! Господи, ну, как же так?!
— Вот это совершенно эмоционально объяснимая, однако с практической точки зрения абсолютно бессмысленная позиция, Николай Саулович. Сейчас необходимо сделать всё, что в наших силах и по возможности облегчить последствия этой трагедии. Сегодня мы скорбим и не говорим о делах, а третьего дня я хочу увидеть ваши соображения по поводу раскладки политических сил в Югославии, о перспективах русских учебных заведений, — как мы сможем им помочь в сложившейся ситуации. Пускать это на самотёк ни в коем случае нельзя. Теперь у нас есть Андорра, — которая без вашего, Николай Саулович, вмешательства, могла и не состояться столь гладко. Так что давайте не будем заламывать руки от отчаяния — есть, чем ответить, как говорится. Записок ровным почерком мне не нужно, доложите устно, подумаем вместе, а потом оформите это документообразно в качестве руководства к действию. — И добавил, чтобы сказанное не выглядело слишком уж откровенным приказом: — Договорились, Николай Саулович?
— Договорились, — вздохнул Матюшин, встречаясь с Гурьевым взглядом.
— Ну, Яков Кириллович… Ещё неизвестно, как с Андоррой всё повернётся!
— А вот как пожелаем, господа, так и повернётся. На повестке дня сейчас — банк, потому что срочно нужны деньги. На сегодняшний вечер объявляю всех свободными от службы в знак траура по православному монарху и рыцарю, а завтра — будьте любезны, — Гурьев прищурился. — Мы на войне, и происшедшее только подтверждает это. Посему — раскисать и расслабляться запрещаю. Есть ли у господ офицеров вопросы?
— Никак нет, Яков Кириллович, — вздохнул, отвечая за всех, Карташев. — Только просьба.
— Слушаю.
— Разделите с нами тризну, Яков Кириллович. Как-то без вас неуютно будет, ей-богу.
— Хорошо, — без улыбки кивнул Гурьев. И добавил, уже много мягче: — Спасибо, господа.
Мероув Парк. Октябрь 1934 г.
— Порадуйте меня, Оскар.
— Нет ничего проще, Джейк, — Брукс улыбнулся. — Шесть и две десятых процента. Конечно, это даже не блокирующий пакет, но даёт нам полное право на участие в собрании акционеров. В том числе и внеочередном.
— Превосходно. Меморандум готов?
— Да.
— Ну, что ж. Тогда — покой нам только снится, Оскар. Готовьтесь вступить во владение и распоряжение.
— О, я давно готов, Джейк. Очень давно.
* * *
Виктор очнулся и попытался шевельнуться, но ничего не вышло. Шевелить он мог только головой, и то, как быстро убедился, в довольно-таки ограниченной степени.
Он, тем не менее, повернул голову сначала влево, потом — вправо. То, что он увидел, повергло его в беспокойство. Страха он не испытывал — настоящего страха. Но… Виктора беспокоило, что он совершенно не помнил, как очутился в том положении, в котором находился сейчас — как и то, что рот был тщательно забинтован. Не слишком плотно, но ни заговорить, ни закричать не вышло. Он попытался ещё раз как следует оглядеться. Помещение было ярко освещено и представляло собой кубическую комнату практически без всякой мебели, если не считать за мебель кровать, в которой лежал сам Виктор, и металлический шкафчик, стоявший чуть дальше, чем следовало, чтобы до него можно было дотянуться лежащему на кровати. В стене справа от него угадывался проём двери — без косяков и порогов. В противоположной стене находилось нечто, похожее на массивный люк, выполненный как конструктивная часть стены. Помимо весьма необычных зрительных, присутствовала целая гамма весьма необычных ощущений иного рода. Во-первых, полнейшая, едва ли не осязаемая тишина. Во-вторых, чувство, что он находится внутри металлического сейфа наподобие банковского хранилища. В-третьих, непонятное лёгкое, почти незаметное, жжение в пенисе и в сфинктере. Чувство замкнутого пространства окончательно окрепло, когда Виктор понял, что помещение имеет металлические стенки.
Дверь распахнулась — медленно, как свойственно тяжёлой двери сейфа — и в помещение вошёл очень высокий молодой мужчина, одетый в нечто, напоминающее военную форму, безукоризненно подогнанную по его фигуре, представлявшей собой предмет чёрной зависти какого-нибудь античного дискобола. В руках у него были стул — обыкновенный, ничем не примечательный стул, из тех, что называют «венскими» — и массивная трость. Вошедший как-то очень ловко и необычайно быстро разбинтовал Виктору рот и сел так, чтобы Ротшильду не представляло чрезмерного напряжения смотреть на него.
— Здравствуйте, Виктор, — проговорил Гурьев, устраиваясь поудобнее и ставя Близнецов между колен. Знакомая вибрация хорошо ощущалась. — Можете называть меня «сэр», или «мистер», как вам больше нравится.
— Могу я называть вас «мистер ублюдок», сэр? — улыбнулся в ответ Ротшильд.
— Пожалуйста, — благосклонно кивнул Гурьев. — Это меня совершенно не трогает, как и все прочие оскорбительные прозвища на всех прочих известных вам, дорогой Виктор, языках и наречиях. У меня очень тренированная психика, и всякие детские фокусы, вроде громкого голоса, презрительных интонаций и так называемой обсценной [26] лексики, на меня никак не действуют.
— Давайте проверим, мистер поганая сволочь.
— Сколько угодно, — Гурьев ослепительно улыбнулся. — Вам не кажется, что мы теряем время? У вас его совсем немного.
— Это у вас его очень мало, мистер урод. Разумеется, вы торопитесь, тупая скотина, потому что понимаете — меня будут искать. Мистер жопная дыра, сэр. Зато я могу подождать, вонючка.
— Да-а, — разочарованно протянул Гурьев. — Английский язык людей вашего круга и воспитания как-то довольно беден в определённом отношении, вы не находите? Вам следовало бы взять несколько уроков у докеров, интересы которых вы некогда жаждали защищать. Попробуйте немецкий или французский. Конечно, с идишем мало что сравнится, но вы вряд ли знаете что-нибудь по-настоящему занимательное.
— Знаю. Мамзер [27] .
— Нет, это не идиш, — вздохнул Гурьев. — Это арамейский. И это не столько ругательство, сколько юридический термин. Но вы продолжайте, продолжайте.
Но вы продолжайте, продолжайте. В конце концов, пять, даже десять минут ничего не решают принципиально. Вы устанете и разнервничаетесь, а это мне только поможет. Хотите, я вам кое-что подскажу? Вот, например: мискен, шмендрик, шмок, какер, пишер, лузер, шнорер, штинкер, пацлуах, кликер, алув, небех, цилайгер, кунилемл. Запомнили? Только интонацией подыграйте, чтобы всё прозвучало, как надо.
— Да, чуть не забыл: твоя мать — отвратительная гнилоротая шлюха.
— Виктор, вы, ей-богу, совершенно напрасно так надсаживаетесь. Пока вы придумываете что-нибудь новенькое, чего я ещё не слышал, я вам, так уж и быть, объясню, как работает механизм, которым вы не умеете пользоваться. Дело в том, что люди, как правило, обладают пережитками магизма в сознании, и явление это очень-очень древнее. Ругательства, проклятия — это не что иное, как попытка «испортить» человека, вывести из эмоционально-психического равновесия, чего иногда удаётся с помощью этих приёмов достичь. Ну, например. Если бы чья-нибудь мать действительно была, как вы выразились, очень некрасивой женщиной с плохим запахом изо рта и ужасной репутацией, то напоминание об этом, скорее всего, должно было бы пробудить у её сына неприятные воспоминания. Они могли бы, в свою очередь, спровоцировать выброс в кровь химических веществ адреналиновой группы, вызывающие физические реакции — так называемое «бешенство». Но, поскольку моя мать была просто образцом добродетели, обладала исключительно приятной внешностью и от неё, насколько я помню, всегда восхитительно пахло — как вы можете рассчитывать, что ваши слова на меня подействуют должным образом? Вы же видите — я улыбаюсь. И получаю удовлетворение оттого, что абсолютно верно рассчитал ваше поведение. Вам же следует знать, что сквернословие воздействует на того, кто сквернословит, в гораздо большей степени и самым неприятным образом. Таково уж свойство обращения за помощью к демонам, — Гурьев посмотрел на Ротшильда и кивнул. — Конечно же, вы можете продолжать, если хотите. Думаю, впрочем, вам быстро надоест.
