Офицеры поднесли мальчика к Гурьеву, который помог ему сойти на землю. Они вместе подошли к камню, накрытому белым полотном, словно памятник перед открытием. Матюшин и Муруока, стоявшие там, одновременно потянули за концы полотнища и отбросили его назад. Надпись на камне —
— была аккуратно вытравлена славянской вязью по трафарету.
— Ну, вот, — Гурьев посмотрел на мальчика и перевёл взгляд на Рэйчел. — Теперь ты — настоящий князь из рода Рюрика Сокола. А мы — твоя дружина.
— Это правда?
— Конечно, правда. И этот щит будет висеть в зале славы в твоём родовом замке, Тэдди. Здесь, в Мероув Парк. А там и… Мы восстановили очень древний обычай. Спасибо тебе, что ты согласился. Твой старший сын тоже когда-нибудь встанет на этот щит, и мы поднимем его так же, как поднимали сегодня тебя. А теперь, чтобы восстановить этот обычай по-настоящему, мы устроим княжеский пир. Тоже самый настоящий.
В этот вечер Гурьев, изрядно поднаторевший в геральдических тонкостях, объяснил присутствующим: вопреки распространённому в Европах мнению, русские князья — не герцоги, а, скорее, бароны и графы, и, хотя русскую систему лествичного права невозможно уравнять с майоратом, всё же такое сопряжение — наиболее близкое и во времени смыслов, и в их пространстве.
Именно потому — княжич. И — княгиня. Княгинюшка. Это не вызвало ни тени улыбки, ни тени протеста — усвоено и принято к исполнению.
В этот вечер отошли в тень все условности, и даже вечно застёгнутые на все пуговицы японцы — разумеется, только те, что были свободны от службы! — забыв о своих поклонах и бесконечных извинениях, пили в а реные мед ы и закусывали жареной телятиной на рёбрышках и жареной же в глине рыбой, — Гурьев позаботился и о том, чтобы угощения в этот вечер были как можно более традиционны, никаких кулинарных изысков, никакого спиртного в бутылках. В этот вечер Рэйчел впервые за много лет пела под аккомпанемент фортепиано и гитары — и навсегда заняла место Прекрасной Дамы в сердцах ошеломлённых и околдованных её голосом людей, казалось, уже забывших о том, что пением можно так восхищаться. В этот вечер, слушая её голос, Гурьев подумал: именно этот голос ему хочется слышать всю свою жизнь — и саму жизнь слышать в звуках этого голоса.
В этот вечер Рэйчел, не отрывая от взгляда от Гурьева, который, кажется, веселился вместе со всеми, сказала Осоргину:
— Сыновей бы ему…
— За чем же дело стало? — осторожно покосился на неё кавторанг.
— Ах, Вадим Викентьевич, будь на то моя воля… Так ведь сказал же — пока даже мечтать не смей. Одна надежда у меня — на это его «пока»…
— Это… Из-за травмы?
— Может быть, он опасается немного того, что с ним случилось в Японии. Или нет. Боюсь, это для него всего только повод для манипуляций.
— Ну, так вы же женщина, — улыбнулся Осоргин.
— И что?! — посмотрела на него Рэйчел. — А он — не просто мужчина. Если… Обмана он никогда не простит. Не тот человек. Да и… Я только сейчас вдруг поняла: я впервые вижу его среди своих, а не как обычно, — вечно собранного, вечно готового к бою… Я так волнуюсь за него, Вадим Викентьевич. Вы только посмотрите! Ведь все молодые мужчины проводят столько времени в обществе себе подобных. Мне кажется, им это просто необходимо. Не может же он постоянно опекать меня, буквально не отходить ни на шаг?! Я же ему надоем. И у него… Ведь мы все его старше. Я — совсем чуть-чуть, а вы… Николай Саулович, остальные офицеры. И по возрасту, и по званию. Не может ведь быть, чтобы он не думал об этом? Он же абсолютно никогда не отдыхает, не развлекается… Всё время дела, дела, бумаги, занятия… Он же надорвётся!
— Ну, вы, по-моему, преувеличиваете. А с вами? А с мальчиком он что же?
— Это ведь тоже не просто так. Вы же видите, что он сотворил с Тэдди…
— Не тревожьтесь, сударыня. Возраст… Ну, что — возраст. А со званием… С этим нет совершенно никаких проблем. Уж вы поверьте моему командирскому опыту, моя дорогая. У Якова Кирилловича и звание, и чин такой, что это вслух и произнести невозможно.
— Я знаю, — немного печально улыбнулась Рэйчел. — Ангел-Хранитель.
Лев Иерусалимский, подумал Осоргин. Меч Господень. Боже, спаси, сохрани и помилуй нас…
Мероув Парк. Июль 1934 г.
Осоргин находился при кают-компании неотлучно, гася возможные разговоры, могущие вызвать разброд и шатание. Когда миновали первые три недели и офицеры немного втянулись — так, что у них появились другие желания, кроме как рухнуть после тренировочного дня на кровать и забыться тяжёлым, как колосник, шестичасовым сном, молясь, чтобы «господа инструкторы» не устроили ночную тревогу, — Гурьев остался на ужин, решив: не сегодня, так завтра придётся, наконец, снизойти до некоторых пояснений.
Осоргин находился при кают-компании неотлучно, гася возможные разговоры, могущие вызвать разброд и шатание. Когда миновали первые три недели и офицеры немного втянулись — так, что у них появились другие желания, кроме как рухнуть после тренировочного дня на кровать и забыться тяжёлым, как колосник, шестичасовым сном, молясь, чтобы «господа инструкторы» не устроили ночную тревогу, — Гурьев остался на ужин, решив: не сегодня, так завтра придётся, наконец, снизойти до некоторых пояснений.
— А скажите, Яков Кириллыч! Вы, по молодости лет, нигде, кроме Красной Армии, служить ведь не могли?
— И там Господь не умудрил-с, — Гурьев развёл руками. — На самом деле, я ведь человек сугубо штатский, господа. То, что я военной историей и историей вообще исключительно сугубо интересуюсь, — это да, это есть. А школы армейской — чего нет, того нет.
— Яков Кириллович наш совершенно безосновательно скромничает, — Матюшин усмехнулся, поставил чашку на стол и посмотрел на Гурьева. — Вы уж меня извините, Яков Кириллович. Думаю, пришло время вам кое-что нам и порассказать… А?
— Неудобно, Николай Саулович, — вздохнул Гурьев. — Получается, что я как будто цену себе набиваю.
— Скромность — качество хорошее, конечно, — задумчиво произнёс Матюшин. — Но только, знаете ли, до известных пределов. Я тут подготовился, господа, вы позволите? Извините, если поздновато. Мозги уже не те, да и в оперативных средствах некоторое стеснение имеется…
За столом установилась мёртвая тишина, — генерала в «кают-компании» безмерно уважали.
— Да ради Бога, Николай Саулович… Не томите! — подал, наконец, голос кто-то из офицеров.
Матюшин не спеша достал из нагрудного кармана очки в простой тонкой металлической оправе, водрузил их на кончик носа, покосился на Гурьева, продолжавшего, как ни в чём не бывало, беспечно улыбаться и вдруг жестом фокусника-иллюзиониста вынул откуда-то из-за спины увесистую папку. Открыв её, генерал начал раздавать аккуратно сцепленные скобочкой листочки:
— Попрошу вас, господа, внимательно ознакомиться. Попрошу при этом учесть: для нашего дорогого Якова Кирилловича этот примечательный документ — совершенно такой же сюрприз, как и для всех вас. И тиражирую я его с некоторым трепетом, ибо клянусь — реакции на него Якова Кирилловича не знаю и даже предугадывать не берусь. Далее переносить, однако, то, что никто из вас, кроме меня и Вадима Викентьевича, не понимает, с кем его свело Провидение, невозможно. Поэтому — повторяю, прошу внимательно ознакомиться.
