— Я тебя слушаю, Михаил Аверьянович, — тихо произнёс Гурьев и посмотрел на Рэйчел.
— Товарищ Царёв, задание выполнено. Подразделение возвращается к месту постоянной дислокации. Потерь среди личного состава кораблей нет, потери лётного состава — три человека и три машины.
— Держись, Михаил Аверьянович, — вздохнул Гурьев. — Отличная работа. Благодарю за службу.
— Служу Советскому Союзу.
Гурьев опустил трубку в гнездо держателя и повторил:
— Отличная работа, — и то, что Плоешти перемешан с землёй, и потерю гитлеровцами порядка полумиллиона тонн горюче-смазочных материалов, как и чудовищные разрушения, причинённые огнём, уже подтвердила наблюдавшая за ходом операции разведгруппа «на земле». — Не зря старались. Это радует.
— Наших много… не вернулось? — спросила Рэйчел, и голос её сорвался.
— Трое.
Рэйчел не ответила — прикрыла ладонью глаза. Гурьев поднялся:
— Давай собираться, родная. Нужно возвращаться в Москву.
— Нам?
— Да. Сейчас наше место — там, рядом с детьми. Им сейчас очень непросто. Особенно Тэдди.
— Конечно.
Рэйчел опустила руку и посмотрела на Гурьева полными слёз глазами — он едва удержался, чтобы не заскрипеть зубами:
— Скажи мне, Джейк, только одну вещь. Чего ты хочешь на самом деле?
Гурьев удивился — удивился по-настоящему, без тени притворства. И вопрос, и тон — если не застали его врасплох, то лишили возможности спрятаться за дежурными фразами или, паче того, шуткой. Рэйчел смотрела и ждала. Гурьев рискнул попробовать — не уклониться от ответа, но хотя бы немного выиграть время:
— О чём ты, родная?
— Я спросила то, что спросила, — нахмурилась Рэйчел.
Рэйчел смотрела и ждала. Гурьев рискнул попробовать — не уклониться от ответа, но хотя бы немного выиграть время:
— О чём ты, родная?
— Я спросила то, что спросила, — нахмурилась Рэйчел. В её речи иногда звучали английские конструкции — особенно тогда, когда она сердилась. Гурьев, против обыкновения, не улыбнулся. — Я спрашиваю, чего ты хочешь на самом деле. Царство, победа — сейчас и вообще — всё это просто не может быть целью. Даже твоё пресловутое равновесие — это всего лишь средство, как и всё остальное. Чего же ты хочешь?
— Ты уверена, что тебе следует это знать, — Гурьев кивнул и шагнул к ней, протягивая руку: -Идём.
— Куда?!
— Идём со мной, — произнёс он тоном, которому — Рэйчел знала — ни в коем случае не следует перечить. Даже ей — не позволено.
Они вышли на балкон-галерею, и ночь приняла их в свои объятия. В благословенном климате этих широт вместе с темнотой приходила прохлада — каким бы жарким ни выдался день, и Рэйчел благодарно взглянула на Гурьева, набросившего свой пиджак ей на плечи. Город внизу был затемнён, но всё равно — не верилось, что где-то гремит канонада и погибают люди.
— Посмотри вверх, — тихо велел он.
Рэйчел подняла голову, и бескрайний купол небес, усеянный огромными яркими звёздами, словно ожидавший этого мига, разом придвинулся, обретя глубину, такую, что у Рэйчел перехватило дыхание. Гурьев обнял Рэйчел — его губы оказались у самого её уха — и заговорил. Без всякого пафоса, скорее задумчиво, — но то, что он говорил, заставило Рэйчел содрогнуться всем телом:
— Они пришли оттуда, со звёзд. Их никто не звал, им что-то было нужно на нашей земле. Возможно, они спасали свою землю или спасались сами — мы не знаем, не знаем пока ничего, или почти ничего. Они были практически бессмертны, хотя и уязвимы. Мы даже не можем представить себе, что значит жить тысячу лет или десять тысяч, — для нас, людей, это и есть — бессмертие. Их было слишком мало, и они создали нас, чтобы мы работали на них. Ради чего — мы тоже не знаем. Они приковали нас к полям и рудникам, заставив добывать для себя золото, олово и медь, а себя назвали богами, отгородившись от нас ритуалами и поселившись на вершинах земли. Наверное, наш воздух был слишком густ, а запах наших тел, поднятых ими из грязи — оскорбителен для их обоняния. Но среди них оказались те, кому мы — хотя бы как творение их собственных рук — сделались не совсем безразличны. И, покидая Землю, они оставили нам Царский Род — для того, чтобы мера суда, прежде воплощённая в них, по доброй воле или от безысходности, не исчезла совсем. Зная нашу природу много лучше нас самих, они сделали это не из любви и не из благодарности, а просто потому, что негоже разрушать созданное однажды, множа хаос и пустоту. — Гурьев сделал глубокий вдох и тоже поднял взгляд в звёздное небо. — А теперь я скажу тебе, чего я хочу. Я хочу, чтобы мы встретились с ними там, посередине Млечного Пути. Если они ещё существуют.
— Зачем?! — всё ещё дрожа, спросила Рэйчел. — Джейк, Боже мой, — зачем?!
— Затем, чтобы подняться над уделом земляных червей, который они нам определили, — усмехнулся Гурьев. — Чтобы доказать самим себе прежде всего — хаос и пустота не властны над нашим разумом и нашей волей. Они обманули нас, сказав, будто удел человека — труд, и мы повторяем эту ложь везде, даже в наших объявленных священными книгах. Но это ложь, Рэйчел.
Но это ложь, Рэйчел. Удел человека — вовсе не труд ковырянья земли. Мы — человечество, и наш удел — звёздные корабли на просторах Вселенной, и наши дети будут сжимать в ладонях поручни на капитанских мостиках этих кораблей — таково моё слово. И если для этого нам придётся стать бессмертными — мы станем. А всё остальное — только средство, ты совершенно права.
— Всё-таки ты сумасшедший, — прошептала Рэйчел. — Безусловный, беспримерный сумасшедший. Впрочем, я всегда это знала. Наверное, поэтому я так безумно тебя люблю?!
Остров Ренрик, северная Балтика. 1968 г.
Раз в неделю на остров приходил морской катер-буксир — привозил почту для хозяев, смотрителя маяка и его жены, кое-какие необходимые жизненные мелочи, продукты, топливные элементы для энергоблока — ну, это редко, раз в полгода; иногда — лампы для рации. Всякого понемножку — население острова составляло всего-то три души. Капитан буксира, пожилой, высокий финн, насквозь просоленный балтийской волной и северо-западным ветром, дующим тут постоянно, хорошо говорил по-русски. После этой проклятой войны в Европе многие заговорили по-русски. А некоторые — даже и хорошо, словно вспомнили язык, который знали когда-то в детстве. Как и капитан Хеймолайнен. До войны остров числился шведским, и маяк тоже обслуживали шведы. Хеймолайнен помнил, какой поднялся переполох, когда смотритель с женой собрались здесь поселиться. Но потом — успокоилось всё. Да и шутка ли — почти четверть века прошло. Четверть века.
Порядок на острове царил образцовый — в хозяине чувствовалась настоящая старая закалка. Таких людей теперь по пальцам перечесть, думал иногда Хеймолайнен. Вообще, после войны всё здорово изменилось. Мир — другой, люди — тоже другие. Время как будто вскачь понеслось. Хотя, конечно, куда получше жить стали, и достаток, и работы хоть отбавляй — с прежними временами не сравнить. Можно вздохнуть спокойно. Раньше все слушали новости: каждый день ждали, когда снова война начнётся. Тогда, после Версаля, понимал Хеймолайнен — плохо мир поделили, неправильно и неправедно, и опять будет война. Никак без неё не обойдётся. Так и вышло. Потом, когда русские эту бомбу под Берлином рванули, прямо под задницей у бесноватого, решил Хеймолайнен — всё, конец света. Фотографии позже в журналах печатали — адское пекло в разрезе. Но — пронесло. И, главное, войне — сразу, считай, конец. Русские, японцы, британцы с американцами в придачу — теперь всё, как по нотам, не то, что прежде. Три кита, на которых мир стоит. Каждому его место известно. Теперь, когда всё ясно, всё понятно, где чьё — намного лучше теперь, думал капитан. Теперь вместо того, чтобы воевать, каждый год олимпиады устраивают — кто выше всех скакнёт да кто дальше всех прыгнет, на Луне целый город отгрохали, на Марс в будущем году полетят, на дне морском фабрики строят — планктон разводить. Это раньше все деньги на танки да пушки тратили, а теперь — наука! Вот, даже кожу научились в пробирке выращивать. Следующий шаг, говорят — органы: сердце, печень, почки. И ведь сделают, что интересно. Говорят ещё, что старость — это болезнь, которую можно и нужно научиться лечить. Вот до чего наука добралась! Это кому ещё лет двадцать назад могло в голову-то прийти?! Всё потому, что воевать перестали. А кто вздумает — так по шее накостыляют, что враз всякую охоту отобьют. Русские, например — у них не забалуешь. Повоюй, попробуй. Прежде самолёт видно и слышно было — вот, летит. А теперь?! Стрелочка серебряная в небе мелькнёт — и всё. Теперь, говорят, из Стокгольма в Америку долететь — вообще времени не надо. Утром взлетел — утром приземлился. Зато обратно — день в ночь. Известно, земля-то на месте не стоит… Да что — самолёт, думал Хеймолайнен.
Взять хотя бы электричество. Раньше всё газом, керосином освещали, а теперь, считай, каждый посёлок на пять домов может себе эту установку позволить. А кто побогаче — так и вообще, свою собственную. Машину заряжай, катайся. Расчётчики, опять же. Такой расчётчик с радаром — и карты не нужно, всё тебе на экране выдаёт, знай только, пальцем в кнопки тыкай. У Хеймолайнена тоже такой есть — на всякий случай. Конечно, океанскими маршрутами ему не ходить, а всё равно — запас карман не тянет. Хеймолайнен копил деньги и на энергоустановку — для буксира. И скорость, и вообще — чистота. Не то, что уголь. Новые суда теперь все с такими строят. Над ним смеялись — да твоя старая посудина раньше развалится! Дурачьё. Вот смотритель — тот не смеётся. Он-то понимает, что к чему.
Телефон на острове, конечно, был, а вот телевидения не водилось — хозяева уважали свой покой, и Хеймолайнену это нравилось. Нынче, считай, в каждом доме — телефон на транзисторах, радио на транзисторах, телеприёмники на транзисторах. Удобно, конечно, но уж больно хлопотно и непривычно. Хотя и себе купил Хеймолайнен такой телефон — море есть море, от надёжной связи жизнь зависит, а то — и не одна. Как работает этот телефон там, где берегов не видать, без проводов, вообще без ничего — хоть убей, не понять, но работает. Чудеса! А тут, на Ренрике, только ламповый многоволновый аппарат с расчётчиком. Правда, антенна — с такой антенной весь мир, наверное, слушать можно, думал Хеймолайнен, — огромная чаша с ажурной лестничной мачтой в центре. Смотритель говорил — лучше ламповых агрегатов нет ничего, чувствительность — куда там этим пуговкам-транзисторам! Хеймолайнен ему верил — чувствуется, что человек знает, о чём речь. Лучше старого — только очень старое, это верно. Хотя и без нового теперь — тоже никак. Но, похоже, хозяева основным средством общения с миром всё-таки держали старую добрую почту — и это тоже нравилось Хеймолайнену.
