— Слышишь? — внезапно насторожилась девочка.
— Что?
— Бубенцы звенят! Кажется, хозяева возвращаются!
— Шутишь?! — не поверил друг. — Они ж только к ужину собирались, до города-то десять лучин пути. Что они, по темноте ехали?
Конец спору положил громкий стук в ворота и незнакомый встревоженный голос:
— Эй, хозяева, отворяйте! У нас тут человек помирает, помощь нужна!
Дети кинулись к лестнице. Растолкать храпящих в каморе батраков оказалось делом непростым: Жар слышал, как они возвращались уже после первых петухов [10] , дурацки хохоча и спотыкаясь. Одно место вообще пустовало.
Когда толпа взъерошенных, злых мужчин вывалилась из сеней, у ворот уже стояли Фесся и дедок, ругаясь с незваными гостями.
— Да вы кто такие будете-то?
— Люди, разве не видно?!
— Люди разные бывают!
— Да свои мы, свои! В Копытье живем, поросят в город на продажу возили!
— Давай туда! — Жар схватил подругу за руку и потащил в противоположную сторону, к сараям. С колоды на низенький курятник, с курятника на крышу свинарника, а оттуда видно, что делается и но эту сторону забора, и по ту.
С колоды на низенький курятник, с курятника на крышу свинарника, а оттуда видно, что делается и но эту сторону забора, и по ту.
Перед все еще запертыми воротами стояла телега-двупряжка, но меж оглобель почему-то была только одна корова, неловко вывернувшая шею из-за перекошенной упряжи. Гостей оказалось трое: рослые усатые мужики в пыльной потрепанной одежде. У одного из носков лаптей выглядывали пальцы с черными ногтями, другой кутался в наброшенную на плечи дерюгу. На телеге лежало что-то длинное и неподвижное.
Пришельцы раздраженно уверяли, что они не разбойники. Батраки не сомневались, что разбойники именно это бы и говорили.
— Езжайте вон дальше по дороге, там веска будет!
— А ежели наш друг вот-вот помрет?!
— Нам труп в доме тоже не нужен! Пустишь во двор какую-нибудь холеру, сам потом месяц не отмоешься!
— Да где ж он холерный — раненый! На нас самих возле яра разбойники напали, всю выручку отняли. Шанек отдавать не хотел, так они его ножиком…
— Тетя Фесся! — неожиданно подала голосок Рыска. — Пустите их, пожалуйста! Они правду говорят.
— Ты что, их знаешь? — удивился Жар.
— Нет… но знаю, что не врут! — Девочка змейкой соскользнула с крыши и побежала к воротам.
Батраки вняли не то детскому гласу, не то совести и ворота таки открыли. Гости окриками и пинками (скорей, пока хозяева не передумали!) заставили усталую корову тронуться с места и затащить телегу во двор. Убедившись, что на ней действительно лежит раненый человек, а не куча мечей под тряпьем, хуторяне подобрели. Фесся побежала будить Муху, дедок, вроде как знавший толк во врачевании, послал детей за теплой водой и чистой ветошью.
Копытинцы расселись на песочке под стеной дома, не веря, что их мытарства остались позади. Батраки вынесли им остатки вчерашней гулянки: полкувшина крепкого, на меду и грибах, кваса, несколько кусков хлеба и копченую баранью ребрину. Гости жадно набросились на угощение, охотно отвечая на расспросы:
— Ага, на вчерашней ярмарке. По сребру ушли, они у нас хорошие были, подрощенные. Себе бы оставили, да побоялись, что не прокормим: неурожай же, лучше до весны на картошке просидеть, чем неделю мясцом побаловаться, а потом зубы на полку. Чего в городе не заночевали? Так в кормильне становиться дорого, с приличных улиц стража гоняет, а в трущобах боязно. Мы, как расторговались, сразу домой и поехали. Разложили лагерь возле Ледышкина яра, только каша сварилась — выходят из кустов. Мол, отдавайте кошели, добрые люди, — пришли люди злые…
— А много их было? — с тревогой спросила Муха. До яра всего-то семь вешек, если там разбойники завелись, могут и сюда добраться.
— Человек восемь. Может, еще кто-то за деревьями прятался, Саший их знает.
— Беглые каторжане, бывшие тсецы или просто шваль с оружием? — деловито уточнил здоровяк-бородач, в прошлом и сам посидевший, и послуживший в тсарском войске, и помахавший мечами на свой наемный риск.
— Какое там оружие! — горько сплюнул ограбленный. — Босота с дубинами и ножами, у одного только сабля была, еще с войны, видать: трофейная, саврянская, и держал ее как ту же дубину. Сами трусили, кабы нас побольше было… Шанек узнал одного, по имени к нему обратился…
— Я его тоже потом вспомнил, — поддержал другой гость. — Это ж скорняк из Малых Лодок.
— Точно! — хлопнул по колену приятель. — Щетиной только зарос, как вепрь, и на левую ногу охромел. А я — то еще думаю: вроде голос знакомый… Надрывно застонал раненый, которого переворачивали на здоровый бок.
А я — то еще думаю: вроде голос знакомый… Надрывно застонал раненый, которого переворачивали на здоровый бок. Люди примолкли, прислушались. Дедок что-то там ворковал, уговаривал. Фесся помогала, поливала водой из ковшика, осторожно отдирала присохшую к ране тряпку.
— А Малые Лодки-то сгорели, — шепотом напомнил третий, самый несловоохотливый копытинец.
— Да ты что?! — изумилась женка, — А мы и не слыхали…
— Сгорели-сгорели, дочиста. Под утро полыхнули, когда все спали. Видать, за день солома на солнце прожарилась и тлеть начала. Ну а там искра за искрой… Ни одного дома не осталось, изгородь и та обуглилась. Половина народу в дыму задохнулась, даже проснуться не успели. Особенно дети и старики.
— И давно это было?
— Да уж с месяц назад, когда самая сушь стояла.
— Накануне Кайнова дня, — уверенно добавил второй. — Я, помнится, еще подумал: вот те лето начинается…
Батраки молча — кто с ужасом, кто с черным торжеством — переглянулись. Именно в ночь перед Кайновым, первым летним днем, над хутором шел купленный у путника ливень. Мог ли он потушить Малые Лодки? И не полыхнуло бы взамен Приболотье? Или сгорели бы обе вески, а дождь спас от пожара лес, кто знает?
— Людей грабить — все равно не выход, — нарушил тишину Цыка. — Мог бы, как мы, в батраки наняться.
— Так он же хромой.
— Ну, поискал бы работу в городе, те же шкуры скоблить.
— Там своей бедноты хватает, на улицах в два ряда милостыню просят.
— Вы чего, вора и душегуба защищаете? — удивился парень.
— Не защищаем, а понимаем, — насупился копытинец. — У меня самого дома жена и трое детей, как к ним на глаза без поросят и денег показаться — ума не приложу.
— Но-но, — возмутился бородач. — Только посмейте наш хутор ограбить!
Все невесело рассмеялись и сменили тему. Но выбросить ее из головы так и не смогли.
* * *
Хозяева вернулись не вечером, как обещали, а уже к обеду. Хозяйка — злая, словно недоеная коза, дети — зареванные, Сурок — багровый и мрачно пыхтящий.
— Что, и на вас разбойники напали? — всполошилась женка.
— Нет, — с чувством сказал муж, — разбойница! Грымза кровожадная, ежа ей под юбку…
— Ах ты мерзавец! — взвилась жена. — А когда мама тебе денег на племенного быка ссужала, небось кланялся, ручку целовал!
— Я ей тот долг уже лет пять как отдал, — огрызнулся Сурок, спрыгивая с телеги. — Вернул бы и тебя, да не берет…
— Хам неблагодарный! — заголосила жена — к восторгу слуг и батраков, благоразумно притворявшихся глухими, чтобы не перепало и им. — Да я на тебя лучшие годы положила!
— Положила, ага, — подбуркнул муж, — лепешку коровью…
