Дамарис отказалась от предоставленной возможности покинуть тюрьму в знак солидарности с сообщниками.
— Мы воюем против знаменитостей, — объявила она на пресс?конференции на ступенях тюрьмы.
Произведенный в средствах массовой информации фурор (Дамарис в оранжевом комбинезоне появилась на обложках всех четырех бульварных газет впервые за двенадцать лет) стал причиной временного федерального закона, вытребованного выжившими и друзьями жертв, легально называющимися «Корпорация любимых», «напомнившими суду» (как выражались их адвокаты) о равном страховании, гарантированном Поправкой к Конституции «О правах жертв».
Решение судьи опротестовали, и Дамарис вернулась в тюрьму Лос?Анджелеса, хотя ее и поместили отдельно от сообщников в крыло знаменитостей. Начался судебный процесс, и пресса всего мира приготовилась к первому судебному разбирательству против знаменитости, обвиненной в войне против самой Славы.
ГЛАВА ДЕВЯТАЯ
Я проснулся один.
Какой же дом тусклый без Гомер!
И невероятно, удивительно, устрашающе одинокий.
Я лежал с закрытыми глазами, слушал, как бибикает комп, слушал пустоту большого старого дома, который я унаследовал от отца через мать. Без Гомер дом становился просто домом. Меньше, чем домом: скоплением комнат и холлов, сшитых тишиной.
Я один, не считая Хэнка Вильямса, который пришпилен к стене напротив моей кровати. Он очень похож на Ковбоя Боба в ковбойской шляпе, залезающего в лектро.
Но в те дни автомобиль ездил бы на бензине. Возможно, «кадиллак». Куда он едет? Что пытается сказать мне?
Вечером узнаю. Утром все казалось не таким уж и мрачным. Приду домой и один раз послушаю пластинку, потом положу ее обратно в сумку Бюро, чтобы сдать на учет в пятницу, потом посажу в проигрывателе цветы, и все снова будет хорошо. Я почти слышал в голове песню, визжащий звук, будто машина отъезжает.
Я поднялся и проверил расписание. Всего три изъятия. В Бюро дела шли медленнее и медленнее — может, потому, что удаления (и соответственно изъятия) заканчивались, или люди стали более благоразумными и приносят старье добровольно. Мне, впрочем, плевать, моя зарплата нормирована.
Я почти опустил Вильямса в сумку, потом передумал. Вечером придется снова его вытаскивать. Ходили слухи, что все, что бы ни попадало в сумку Бюро, просматривалось невидимой электрической плазменной мембраной, соединенной со спутником, передающим информацию на Достойную улицу. Я не обращал внимания на слухи в Академии и еще меньше беспокоился о них по окончании. Но зачем рисковать? Я оставил альбом болтаться на стене и двинулся в путь.
Грейт?Киллс был окутан зловонным туманом. Хотя мне и сказали, что анализы займут несколько дней, я все равно позвонил в Корпус домашних животных. Хотел, чтобы Гомер каким?то образом узнала, что я думаю о ней. Мне удалось только послушать сигнал «занято».
Первое изъятие происходило на Франт?стрит, в старом квартале св. Георгия. Юная чета, работавшая на Уолл?стрит и регулярно ездившая на пароме. Они купили дом шесть месяцев назад (что объясняли очень подробно) и так забегались, что даже не заметили маленькую библиотеку бумажных книг в твердых переплетах в подсобке под ванной. А потом занимались домом, подбирали цвета и так далее и забыли проверить авторов — хотя это, конечно, необходимо по закону. Нельзя ведь браться за все сразу. Вы понимаете?..
— Я понимаю, — сказал я.
Даже кивнул. Я не собирался ни с кем ссориться. Дипломатия — суть моей работы. Была сутью. Есть суть.
— Поэтому, как только мы прослышали, что Гришэма стерли, сразу позвонили, — сказала она.
Они, естественно, также «интересовались бонусом». Я покачал головой. Бонусы, по моему мнению, предназначены для людей, нуждающихся в них.
— Ваш бонус — чувство исполненного гражданского долга. После первого года бонус теряет силу и в права вступает штраф.
— Штраф?
Я позволил слову на несколько мгновений повиснуть в воздухе. Оглядываясь назад, я точно понимаю, что мое собственное преступление, как в мыслях, так и на деле, заставило меня дразнить их. Может, поэтому говорят о тонкой грани между полицией и преступниками, они (мы?) действуют на одной и той же темной половине мира.
— Штрафы за удержание широко известны, — наконец произнес я, — и названы на сайте Бюро. Наверняка вы просматривали его.
— У нас нет времени просматривать всю информацию, — сказал мужчина. — Знаете, Интернет денег стоит.
Я напомнил им, что незаконно даже упоминать о бутлегерстве, положил две книги в сумку и ушел. Я не сказал, что они держали собаку? Неприятный, мелкий, тявкающий экземпляр.
Уже почти наступило время ленча. Я успешно убил утро. Опять попробовал дозвониться до Корпуса домашних животных и услышал еще один сигнал «занято». Хотя и не по пути к «Уткам и селезням», я все же заехал на квадратный уступ горы. Корпус домашних животных находился на триста метров выше, укутанный облаками. Я проехал мимо, но увидел только знак, забор и тень, которая могла быть зданием.
Нажал на телефоне кнопку дозвона и на сей раз получил ответ.
— Корпус домашних животных, ваш заботливый центр заботы заботится о вас.
Я схватил трубку и одновременно нажал кнопку ответа, едва не свалившись с узенькой дороги.
Я схватил трубку и одновременно нажал кнопку ответа, едва не свалившись с узенькой дороги.
— Здравствуйте! Пожалуйста, информацию о пациентах.
— Имя и номер?
— Да, да, да…
Я сказал свое имя и номер.
— Рада соединить вас. Пожалуйста, не кладите трубку.
Я не положил трубку.
Пока в трубке играла музыка, я ехал по горе к «Уткам и селезням». В баре положил телефон на стойку рядом с бутылкой, приглушив звук.
— Ну и как? — спросил Данте из своего темного угла.
— Что как?
— Подпольный клуб.
— Я федеральный служащий и не вправе посещать подпольные клубы, — заявил я.
Мне казалось, что очень умно избегать лжи, говоря правду. Но Данте только фыркнул в свою бутылку.
— Как Хэнк Вильямс? — спросил Лоу.
— В сумке, — сказал я, надеясь, что он не станет смотреть.
Чтобы сменить тему, я сказал ему, что моя собака в больнице и я жду звонка «доктора». Кивнул в сторону телефона. Лоу сочувственно протер стойку вокруг него. Я затягивал ленч, ожидая услышать вместо писклявой музыки тоненький голос. Но ничего не происходило.
Вечером мне предстояло два изъятия. Первое в «Солнечных коридорах», привилегированном доме для престарелых Тодд?Хилл. Дом снаружи выглядел первоклассно, однако запах внутри стоял жуткий. Старик, чье имя значилось у меня в расписании, носил галстук и залитую супом рубашку. Он очень мне удивился. Я пришел за старым компактом давно вычеркнутого и давно забытого певца по имени Джордж Джонс, о котором сообщил аноним.
Когда я бросал компакт в сумку, у Галстука на глазах блестели слезы или что?то очень на них похожее. В то же время старушка в глубине комнаты довольно ухмылялась. Месть. Я против воли увидел себя в старике, которого она провела. Он не занимался бутлегерством, хотя закону все равно. С удовольствием понимая, как будет разочарован информатор, я не только не оштрафовал старика, но и выдал ему бонус.
В машине я обнаружил, что телефон все еще в режиме ожидания. Но только на несколько секунд. Выезжая из?под парящих листьев, я услышал крошечный голос:
